Предательство в Неаполе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Факт: угадать, куда заведут дела сердечные, невозможно. Я понял это в Неаполе, когда на площади Гарибальди в семь вечера, на исходе итальянского часа пик, мне выстрелили в живот. Дуло пистолета вжалось в тело чуть правее пупка. Попробуйте надавить на это место двумя пальцами. Вот все, что я почувствовал: мягкое нажатие, а после мышцы резко напряглись. Потом я стал падать.

Боль была острой: будто в меня вонзился длинный серебряный меч. Резкая такая боль. Я произнес вслух: «Меня застрелили». Я падаю на колени, переворачиваюсь, судорожно прижимаю руки к животу. В глазах не помутилось, и я отчетливо вижу самого себя в кадре замедленной съемки, снятом откуда-то с высоты: мужчина споткнулся, нарушив строй размеренно движущейся толпы, — получил пулю или удар ножом. Просто взяли и напали с очень близкого расстояния, вычислили жертву и умело убили. Вот как это случилось…

Я медленно умирал. Дыхание стало частым и неровным, тревожные голоса вокруг звучали глухо и сдавленно. Уткнувшись лицом в серую мостовую, я смутно различал только тени и ручейки крови, бежавшие между булыжниками.

«Medico! Presto! Presto!»[2] — раздалось неподалеку. Врача звал мелодичный баритон, по-итальянски певучий, требовательный, без истерики и паники. Бельканто в минуту беды. Певун взялся навести порядок. Мне хотелось подать голос, но силы уходили, и я мог лишь следить, как из меня течет кровь, широко разливаясь по стертым камням, превращая мостовую в инопланетный пейзаж: серые скалы и красные моря.

Потом меня перевернули, словно волна вынесла тело на пляж. Какая-то женщина, стоя рядом на коленях, отдавала распоряжения и задавала мне вопросы на итальянском. Она распахнула мою рубашку, освобождая место, куда вошла пуля: пропитавшаяся кровью материя тяжелела, прилипала к коже. Потом женщина прощупала рану — сложила два пальца и вдавила их в живот. То же самое я почувствовал, когда в меня уперся пистолет, только теперь не было ни напряжения, ни боли. Стало холодно. Вечер жаркий и душный, а мне холодно до дрожи: совсем как в тот день, когда я прилетел в Неаполь. Только теперь мне ясно, что станется дальше: смерть.

Ты ведь не ожидал такого, а? Такое и в голову не придет, когда твои губы касаются ее губ и на краткий миг ощущаешь, что мир вокруг еще может стать лучше. И мысли нет, что через несколько дней будешь умирать на улице, застреленный в упор: капкан захлопнулся. Когда все только начинается, ты не в силах угадать, куда заведут влечения сердца. Факт.

Выходным, казалось, не будет конца. До начала работы на новом поприще времени расслабиться навалом. Мне предстояло стать старшим консультантом в центре избавления от алкогольной и наркотической зависимости, который специализируется на бездомных. Не надо меня хвалить: работа как работа, не лучше любой другой. Душу такая работа не возвышает, так, кухонно-кисельная чушь. Хочешь давать советы бездомным, как избавиться от пагубных привычек, — сам избавляйся от эмоций. Чтоб как броня. К тому же дело опасное. Люди озлобленные легко обижаются: улица к ним жестока, советчики навязчивы — доверия почти никакого. Сколько надо мной насмехались, сколько оскорбляли, угрожали! Даже бить пытались.

Десять лет подряд нескончаемые беседы с одинокими, замкнутыми, напуганными, отчаявшимися. После такого ничего не оставалось, как уйти. В этой работе некоторые видят отраду. Пользу. Только теряешь здесь больше, чем обретаешь. Страсть к состраданию опустошает. Вникнуть в беды обездоленного, в его страхи, его одиночество, его боль означает отдать частичку самого себя. Но отдавать себя можно лишь до поры до времени. Типа того, как в городе с лотка торговать: не успел оглянуться, как прогорел.

Мне понадобилось время, чтобы сообразить, на что я хочу потратить остаток жизни. Быстро выяснилось: я только и способен давать советы. Тридцать пять лет, солидный опыт, репутация. Шесть недель прошли впустую: за курсы заплатил, но ходить не стал, предложения разослал, но от собеседований уклонялся, — прежде чем мне предложили эту работу. Три дня в неделю прием страждущих, остальные — налаживание и поддержание связей с учреждением, в ведении которого осуществление госполитики в отношении бездомных. Согласился я без охоты. Собственное малодушие меня бесит. Один приятель предложил: «Смотайся куда-нибудь на пару-тройку дней». Всего и делов: я просто последовал совету. Жаль, не допер тогда, что все может пойти наперекосяк. Ну кто в наши дни следует советам?

Почему в Неаполь? Почему я отправился туда, где никого не знал, туда, куда никогда ехать не собирался? В Амстердаме у меня хороший друг живет, почему я не поехал навестить его? Раз уж была нужда побыть одному, почему не выбрал Флоренцию, Рим, любой другой город в нескольких часах лета? Тогда по радио передавали конкурс, а там этот вопрос. Откуда пошло выражение: «Увидеть Неаполь — и умереть»? Что-то такое я слышал, но понятия не имел, откуда оно взялось. Напрягши извилины, я бы сказал, что это из стихотворения Шелли, которому в Неаполе жутко не повезло. Один конкурсант в студии заявил, что это название фильма с какой-то звездой в главной роли, другой — что это из-за поразивших город эпидемий тифа и холеры, а двое других вообще промолчали. В конце концов все мы оказались не правы. Фраза, как выяснилось, взята из рекламного текста девятнадцатого века, придумал ее Томсон Холидей, призывавший британских юношей расширить кругозор, объехав «всю Европу».

Неаполь? Я поднялся с дивана, влез в паутину Интернета и стал выискивать дешевый авиарейс. Выбор оказался невелик. Всего несколько рейсов в день. Пара дополнительных на выходные. Я ввел запрос и через несколько минут томительного ожидания получил подборку авиакомпаний и дат. Цены предлагались самые высокие. Я щелкнул клавишей. Запрос: «Пожалуйста, введите данные о средствах вашего платежа». Не особенно задумываясь, я ответил: при желании всегда можно закрыть страницу. Запрос: «Вы подтверждаете свой заказ?» До покупки билетов туда и (через три дня) обратно оставался один щелчок клавиши. С четверга по воскресенье: прибытие домой вечером накануне выхода на новую работу. Я крутил курсор вокруг кнопочки. Вслух спросил себя: «Тебе это надо?»

Откинувшись в кресле, представлял, что может произойти. Лелеял надежду встретить красавицу итальянку, смуглую, сладострастную, образчик католического самоотречения. Помню, сам же насмешливо хмыкнул: мой недавний опыт пророчил скорее три дня одиночества. Не важно. Зато уберусь из Лондона и сделаю вид, что жизнь моя полна разнообразных приключений, светлых надежд на будущее.

Я щелкнул клавишей настырно, решительно. Как говорят в дурной рекламе, почувствовал выброс адреналина, бег взбудораженной крови. Место, о котором я и думать не думал, вдруг стало единственным, куда мне хотелось попасть. И я был уже на пути к нему.

Думаю, ощущения оказались столь остры еще и потому, что принятое решение ничуть не соответствовало моему обычному поведению. Я не храбрец, не бесшабашен и, как правило, веду себя весьма разумно. Отправиться в Неаполь всего за несколько дней до начала работы на новом месте значило серьезно посягнуть на основы моего мировоззрения.

НЕДОМОГАНИЕ

Уже садясь в самолет, почувствовал, что у меня болит горло. Когда долетели до Неаполя, меня уже всего трясло. Иду на заплетающихся ногах от самолета к зданию аэровокзала и знаю, что по-хорошему надо бы вернуться, снова усесться в самолет и улететь домой, но не могу: перед глазами все плывет, а в голове неотступно теснятся мысли о гостинице, о мягкой постели.

Офицер на паспортном контроле лениво машет рукой, пропуская меня: его ничуть не трогает, что с фотографии в моем паспорте смотрит сущий террорист, а хозяин документа едва на ногах стоит и с него пот катит градом. Я ковыляю через зал для прибывающих, следуя указателям «к стоянке такси». Получается, будто эти гипнотические знаки манят меня куда-то в неведомые чудесные края. Купленный в аэропорту путеводитель, куда я едва удосужился заглянуть, еще в предисловии предостерегает от коварства неаполитанских таксистов. Во-первых, гласит мудрая книга, убедитесь, что водитель такси включил счетчик; во-вторых, убедитесь, что он вас не похищает. Только сейчас мне настолько муторно, что, наплевав на все страхи, я направляюсь к первой попавшейся машине. Водитель, мужчина лет сорока пяти, хмурый, небритый, стоит в ожидании у распахнутой задней дверцы, будто наемный шофер в ливрее. Делаю невнятное движение рукой, означающее: свободен? Таксист кивает и сует в рот зажженную сигарету.

Валюсь на заднее сиденье. Таксист захлопывает дверцу и обходит машину спереди. Мне бы лечь, но я держусь прямо, опершись на сумку. Рассмотрев меня в зеркальце заднего вида, водитель, положив руку на спинку переднего сиденья, оборачивается и смотрит мне в глаза. Может, прикидывает, стоит ли меня похищать и сколько удастся выручить? Холодный пот покрывает мой лоб, шею сзади, скатывается по спине. Рубашка намокла и липнет к телу. Джинсы, влажные, как сырой картон, тяжелеют и сковывают движения. Даже руки покрываются какой-то сырой пленкой. Хотелось бы знать: это признаки болезни или просто от страха? Глубоко вдыхаю — произношу по-английски:

— Простите, одну минуточку…

Водитель не отвечает, продолжая пялиться на меня. Когда же наконец он открывает рот, то лишь затем, чтобы выпустить густое облачко дыма. Сопровождается это скрежещущим хрипом из самой глубины глотки. Поначалу я думаю, что он горло прочищает, и только потом различаю в хриплом рычании некое подобие слов. Таксист говорит со мной. В его выговоре прослеживается что-то от итальянского мавра: речь резкая, раздраженная, совсем не похожая на нежную пленительную музыку, посредством которой общались юные итальянские туристы в Лондоне.

Выставив руку ладонью вперед, говорю: «Постойте… пожалуйста» — и ставлю к себе на колени сумку. Ощупью открываю ее, достаю путеводитель. Гостиницу я не заказывал. План мой, основанный на невесть откуда взявшейся решимости, состоял в том, чтобы прибыть пораньше, рвануть в город и отыскать какое-нибудь пристанище — что-то по-настоящему неаполитанское, небольшое, эдакий семейный пансион. Только рейс задержали на три часа, и уже вечер. К тому же жарко. Очень жарко. Цифровое табло, установленное поверх рекламного щита Banco di Napoli,[3] высвечивает время и температуру: 19.45/34°. На какое-то время даже усомнился, а болен ли я вообще. Может, попросту не сообразил, что вокруг жара, что горю я от невыносимой духоты, окутавшей меня с головы до ног. Волной накатывает облегчение. Смена климата: из холодного Лондона в жаркий, влажный Неаполь? И опять я не прав: руки с трудом держат путеводитель, опухшие вялые пальцы слабо ворошат страницы. Наконец удается добраться до раздела размещения, но глаза никак не могут разобрать мелкий шрифт. Слова плывут, прыгают и соскальзывают со страницы. Хочется плакать. Бросаю путеводитель и снова откидываюсь на спинку сиденья.

Все это время таксист не сводит с меня глаз, все так же сигарета торчит у него изо рта и рука покоится на переднем сиденье. Потом ни с того ни с сего (уж точно не по моей просьбе) резко поворачивается, щелчком выстреливает сигарету в окно и заводит мотор. В голове смутно брезжит: он же не знает, куда мне ехать. Но это уже не имеет значения. После неудачной попытки разобраться в путеводителе я по какой-то необъяснимой причине проникся к таксисту доверием, точнее, доверил ему себя. Соображаю, и на сей раз отнюдь не смутно (очевидно, недомогание неведомым образом на миг наделило меня болезненным прозрением): а что на самом деле может случиться? Возможных исходов я насчитал четыре. Он везет меня в известную гостиницу: получит мзду за доставку клиента. Он везет меня к себе домой: от людей, привыкших путешествовать, порой можно услышать истории о великодушии незнакомцев, идущих на помощь в трудную минуту. Он везет меня в больницу: я слишком болен, чтобы позаботиться о себе. Наконец, он возит меня по кругу, пока я сознание не потеряю, грабит и выбрасывает где-нибудь: выживай или помирай, это уж как тебе инстинкт самосохранения подскажет. Только и всего. Похищение в варианты не вписывается: за меня много не получишь.

Мы выезжаем из аэропорта. Я тупо гляжу в окно, силясь разобрать дорожные указатели. Если следуем указателям на Неаполь, то можно немного расслабиться. Иногда следуем, иногда нет. В любом случае, получается, едем в город. На горизонте что-то громадное и черное. Решаю, что это Везувий. Я его в жизни не видел. Как я ни болен, а вид потрясает меня по-настоящему. «Ого, Везувий», — вяло мямлю я, надеясь вызвать водителя на разговор, установить с ним контакт. Тот молчит.

Неожиданно останавливаемся у центрального железнодорожного вокзала Неаполя. У него длинная низкая крыша, выглядящая одним сплошным серым пятном с единственной яркой точкой — эмблемой «Макдоналдса». В главном вестибюле оживленно, повсюду околачиваются неаполитанцы, беседуют, курят. На поезд, похоже, никто не торопится. Ближе всех ко мне кучка молодых мужчин. Им лет по тридцать с гаком — моего возраста. Все одеты в темные костюмы, белые сорочки, верхние пуговицы расстегнуты, галстуки изысканно скособочены. Да, еще: лица у мужчин смуглые. Некоторые довольно красивы, большинство, судя по всему, ребята крутые. Нет ни одного, чей вид вызывает доверие. Болезненное воображение вселяет в меня легкое ощущение угрозы.

Отворачиваюсь и оглядываю просторную площадь: городские и междугородные автобусы пристроились у травяных газончиков, разделяющих автостоянки и подъездные дороги. Здесь Неаполем, считай, и не пахнет.

Моему водителю удалось отыскать зазор между машинами, и мы втягиваемся в медленно ползущий поток, пересекающий площадь. Снова останавливаемся. На сей раз я не вижу никакого просвета, дороги забиты. Легковушки, такси, трамваи и мотороллеры — все проталкиваются к двум полосам движения. Забавно, наверное, наблюдать эту картину с высоты: движение машин похоже на подводную мозаику, замысловатую, размытую, меняющуюся.

От воображаемого вида кружится голова. Шофер ворчит себе под нос, лается с другими водителями, подкрепляя низкий хрип собственного голоса хриплым лаем клаксона. То и дело он, оборачиваясь, поглядывает на меня. Лицо его хранит непроницаемое выражение. Беспокойство, раздражение, подозрительность? Сил хватает у меня лишь на вымученную улыбку: так беспомощный малютка улыбается родителям, требуя любви, ответственности и заботы. Таксист прикуривает очередную сигарету, свешивает руку из окна и барабанит пальцем по дверце. Мы медленно приближаемся к большому отелю «Кавур». Это здание восемнадцатого века, богато украшенное и величественное, с фасадом, закопченным от выхлопов постоянно застревающих в пробках машин.

На крыше следующей гостиницы сияет здоровенный неоновый знак: «Люксотика». Ага, думаю, этого мне как раз и не хватает, роскоши люксов с экзотической обстановкой. Пока проезжаем, всматриваюсь, стараясь представить себе внутреннее убранство — шикарное, как следует из названия, однако эта гостиница схожа с любым другим крупным европейским отелем: вращающиеся двери, обслуга в плохо подогнанной униформе, высоченные букеты цветов в высоченных вазах. И все покрыто позолотой. Корпоративная роскошь. Гарантированный уровень удобства и обслуживания. Стоит здесь снять номер, тебя сразу же окружат заботой, будут говорить по-английски, моментально отыщут доктора — только плати! Но — не могу. Или, скорее, не хочу. Что-то удерживает. Как мне ни плохо, как ни душит жара в такси, все ж решаю отдаться воле волн, что несли меня до сих пор, а это значит, что я намерен положиться на таксиста и следовать его планам в отношении своего пассажира.

Поток машин ускоряется, и гостиница пропадает из виду. Мы въезжаем на длинную широкую улицу со множеством магазинчиков по обеим сторонам, витрины ярко сияют и до пределов забиты одеждой, обувью, нижним бельем, электроникой. Магазины открыты, но людей не много. Судя по почти полному отсутствию пешеходов, Неаполь кажется пустым, заброшенным, будто все сбежали, опасаясь, как бы, того и гляди, Везувий не пробудился. Если же смотреть на дорогу, то город выглядит полным жизни, бьющей через край. Мимо и навстречу проносятся юркие «веспы», мотоциклы с парой седоков: трепещут на ветру рубашки и блузки, шлемов нет и в помине. Сбоку, сзади, спереди трамваи, автобусы и легковые машины прокладывают себе извилистый путь по улице, будто оставаться в одном ряду больше минуты запрещено законом. Мы, кажется, встали едва не поперек движения и оказались зажаты так, что некуда ткнуться. Водитель мой включает радио. Итальянская попса. Мелодия надрывная и приторная, бесконечно повторяющаяся. У меня начинает раскалываться голова. Ухватившись за переднее сиденье, наклоняюсь вперед. Желая выразить недовольство, жестом показываю таксисту, чтобы выключил или хотя бы убавил звук. И тут взгляд останавливается на приоткрытой панели. Я разобрал на карточке имя — Массимо. Но главное — счетчик не работает. Откидываюсь обратно на спинку сиденья. Так, значит, деньги ему не нужны. Что же ему нужно? Получается, он волен делать со мной все, что угодно, и наверняка сделает это! Сердце забилось учащенно: тугие, тяжелые удары в груди. Температура тела как будто падает, меня прошибает холодный пот, чувствую едва ли не каждую его каплю, словно оказался весь погружен в ледяные кристаллики. Меня бьет лихорадка. И тут же бросает в жар, кристаллики горячим воском выпадают из пор, стекают по коже — я снова в огне, плавлюсь и таю…

Массимо резко бросает машину вправо, на боковую улочку. Она так узка, что ему приходится рукой с зажатой меж пальцев сигаретой сложить боковое зеркало, чтобы оно не царапало по стене. Встречные прохожие вынуждены буквально вжиматься в стены, чтобы пропустить нас. Здания по обе стороны высокие, сложены из черного камня. Единственный источник освещения — блеклые мерцающие полоски света, выпадающие из окон высоко у нас над головой. То и дело улочка вливается в небольшую темную площадь, и тогда «веспы», нетерпеливо рычавшие позади нас, с ревом несутся вперед, точно волны, бьющиеся о прибрежные скалы. Ясно, что я нахожусь как раз в той части Неаполя, посещать которую настоятельно не советовали путеводитель, приятели и молва. Темень кромешная, из-за близости домов воздух, попадающий в открытые окна такси, имеет затхлый, тяжелый запах. Вся окружающая местность воспринимается как нечто гнетущее и запретное. Нечто опасное. Могу добавить, что и днем здесь не лучше: высота зданий вдоль узких улочек не дает солнечным лучам пробиться к мостовой. Я словно попадаю в царство вечной ночи. Сил предаваться панике уже нет, а потому я попросту теряю сознание.

[2] Врача! Быстро! Быстро! (ит.) — Здесь и далее примеч. пер.

[3] Банк Неаполя (ит.).