Игра на выживание: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

… мое сердце… так грустит… и тоскует по твоему сердцу… как ты могла оставить меня… мое сердце… когда я принесу тебе мое сердце… мое сердце… в своих руках…

Мое сердце. Mi corazon. Слово corazon постоянно звучит и повторяется снова и снова в мексиканских песнях. Теодор старался не прислушиваться и думать о чем-нибудь другом, но всякий раз, когда Костансия доходила до последней строки — очевидно, из всей песни она знала лишь один этот куплет — Теодор представлял себя с большой кровавой раной в груди, протягивающим кому-то свое истекающее кровью сердце. Он принялся просматривать почту, переданную ему Ольгой. Банковские уведомления. Счет за телефон. Приглашения на различные художественные выставки и сообщение о премьере «Лисистраты» в университетском театре, постановка Карлоса Идальго, декорации Лелии Бальестерос. Все это было и прошло. Он достал из кармана пиджака письма, пришедшие с утренней почтой, и заметив среди них продолговатый голубой конверт, поспешно вскрыл его, забывая обо всем и не обращая внимания на разлетевшуюся по полу корреспонденцию.

Письмо было датировано лаконично — «пятница».

Письмо было отправлено первого февраля. Сегодня пятое. Он принялся снова вчитываться в строчки, ища какой-либо намек или подсказку, но в тексте не было ничего подобного. Просто у Лелии было хорошее настроение, и именно на это указывал летящий, энергичный почерк, повторявший непринужденное легато её речи. Теодор отнес письмо к своему письменному столу и бережно положил его. На стене над столом висел рисунок, выполненный тушью и акварелью, зарисовка девочки из Пье-де-ла-Куэста, качающейся в гамаке, она болтает босыми ногами в воздухе, а на коленях у неё лежит связка зеленых кокосовых орехов. «Просто девочка-индианка, продающая кокосовые орехи. Благодарствую, сеньор, но эта картина не продается. Она обещана другу.» И Лелия рассмеялась. Теодор помнил этот смех, выражавший удовлетворение оттого, что её работа была по достоинству оценена знатоком, дружеское расположение и извинение одновременно. Теодор с грустью разглядывал рисунок, пока у него на глазах не выступили слезы, заслонившие пеленой и голубую воду, и небо, и наконец, все остальное, и тогда он обессиленно опустился в кресло, стоявшее у стола, и горько заплакал. Он плакал, как плачет ребенок, испытавший внезапное и незаслуженное разочарование.

А ещё Теодор думал о том, как воспримет эту страшную новость маленький Хосе. Ему должно было скоро исполниться девять лет. Лелия написала четыре или пять его портретов, хотя он имел обыкновение таскать у неё украшения или мелочь, которую она порой оставляла на столе. «Тео, ну он просто не может удержаться. А мне эта заколка все равно совсем даже не нравилась!» Лелия говорила так всякий раз, когда Теодор предлагал задать пацану трепку и вернуть безделушку владелице. Лелии обожала в людях наивность, и поэтому любила большинство детей и лишь нескольких взрослых. Она всегда говорила, что мир стал бы гораздо лучше, если бы с возрастом люди становились наивнее, а не мудрее, и когда Теодор по рассеянности делал что-нибудь не так, или же позволял какому-нибудь пройдохе-торговцу обсчитать себя, Лелия не упускала случая подшутить над ним и заметить, что он становится наивнее день ото дня. Он видел, как сейчас, как она, сияя от счастья, широко распахивает перед ним дверь своего дома, видел её в слезах, безутешной от того, что работа целый день не ладилась, видел, как она наклоняется, чтобы поговорить с ребенком, живущим в её квартале, покупает для другого малыша конфету и целует третьего в щеку, как если бы это был её собственный сын, потому что тот ей позировал. Теперь Теодору казалось, что и её одинаковая любовь к нему и Рамону, над чем он часто размышлял раньше, пытаясь придумывать какие-то сложные объяснения, тоже была вполне в характере Лелии. В её понимании, принадлежать одному мужчине означало бы отказаться ото всех остальных.

Он подошел к постели и медленно растянулся на ней, принимая напряженную позу каменного изваяния на средневековом надгробии. Теперь уже больше никогда не будет ни бесед с Лелией, ни тех счастливых мгновений радостного ликования по поводу того, что ей удалось продать картину, или же критик опубликовал положительный отзыв. О художественном таланте Лелии отныне будут судить по тому, что она успела сделать до вчерашнего дня, за тридцать лет и один месяц своей короткой жизни. В душе Теодора закипала ярость, и вскоре он уже не мог думать ни о чем, кроме мести. Тот, кто совершил это мерзкое преступление, заплатит за это собственной жизнью. Уж он об этом позаботится, даже если в Мексике и отменена смертная казнь. Это было не обычное убийство — при помощи пули или удара ножа. Он слышал, как Лео скребет когтями, карабкаясь по побегам плюща, и вскоре кот взобрался на подоконник и сел, обвившись хвостом, глядя в комнату, пока его глаза привыкали к царившему в помещение полумраку. Теодор провел рукой по кровати, и кот тотчас бесшумно подбежал к нему, принимаясь тереться мордочкой о его пальцы, а затем растянулся у него на груди. Лео громко мурлыкал и так пристально глядел Теодора, как будто тот был картиной на стене.

Сквозь дрему Теодор думал и о Рамоне, и его снова начало одолевать сомнение, как это уже бывало во время допроса. Все-таки такая черта, как жестокость Рамону не чужда, думал Теодор. Он никак не мог забыть об этом, и был не в состоянии контролировать свою ненависть к Рамону и свой страх перед ним, ибо это тоже имело место. Взять хотя бы того длиннохвостого попугая, которого Рамон держал у себя в квартире! При одном лишь взгляде на бедную птицу сердце Теодора разрывалось от жалости. Ему хотелось броситься к клетке и освободить её, а потом открыть окно, чтобы она могла улететь но он так никогда и не решился на это. Насколько ему было известно, Рамон никогда не позволял птице даже полетать по комнате, так что несчастное создание постоянно билось о прутья, пытаясь открыть дверцу клетки. Рамон же даже не удосужился дать птице имя. По характеру Рамон больше походил на испанца, чем на индейца. Рамон обвинял его в том, что он смотрит на испанцев свысока, но Теодор никогда ни на кого не смотрел ни сверху вниз, ни снизу вверх, он просто пытался понять их, и эти люди привлекали его именно тем, что ему этого не удавалось. Рамон также поражал его своей неоднозначностью, выражавшейся в смести набожности и жестокости и некоторой странности, что появилась в его поведении после тех четырех или пяти дней побоев и издевательств, что ему довелось пережить в тюрьме города Чиуауа. Для него это было не просто ошибкой полицейских, назвавших его убийцей: в представлении Рамона те побои вписывались в концепцию наказания за все его прошлые «прегрешения», как тех, что были взвалены на него католической церковью, так и тех, что существовали лишь в его воображении. Можно сказать, что в каком-то смысле Рамон был даже рад пережить побои и унижение, хотя после случившегося его отношение к полиции стало резко враждебным, ибо инициаторами экзекуции стали именно полицейские. Теодору совсем не хотелось думать, что это Рамон убил Лелию, но, к сожалению, имеющиеся факты и характер Рамона отнюдь не исключали такой возможности.

Эта неопределенность стала причиной того, что Теодора стало клонить в сон — такое с ним иногда бывало. Иногда подобная сонливость раздражала его, особенно, когда он сосредоточенно раздумывал над чем-то, и тогда он начинал расхаживать по комнате или пил кофе, чтобы её побороть. А порой с радостью отдавался во власть сладкого послеобеденного сна, смиряясь со своей неспособностью принять хоть какое-нибудь решение. (Ради чего все-таки стоит жить: для себя или для окружающих? Есть ли обществу от него какая-нибудь польза, помимо его картин, любоваться которыми могут лишь немногие, и тех денег, что он жертвовал школам, больницам и нуждающимся семьям, вроде семьи Иносенсы, живущей в Дуранго? И поможет ли уже пришедшее к нему признание его художественного таланта стать ещё лучшим художником? Возможно, ему стоит попробовать себя в политике, даже если мексиканцы при этом поднимут его на смех? Или, может быть, все-таки стоит послушаться совета Рамона и съездить в Гуанахуато и собственными глазами увидеть хранящиеся там мумии, вместо того, чтобы отнекиваться и нести всякую чушь, типа: «Чего я там не видел?». И интересно, хуже ли жилось бы в Мексике, если бы она была протестантской, а не католической страной? Иногда случалось, что он просыпался оттого, что находил, как ему самому казалось, блистательные ответы на эти и тому подобные вопросы, но все-таки чаще всего ему этого не удавалось.)

Его разбудил стук в дверь и голос Констансии — именно то, что ему хотелось слышать меньше всего — громко сообщавшей, что уже почти четыре часа, и ей пора уходить. Теодор поблагодарил её, и его голова снова упала на подушку. Затем он внезапно вскочил с кровати, и прежде, чем туман в голове успел рассеяться, решительно подошел к телефону и набрал номер своего адвоката, Роберта Мартинеса. Теодор рассказал ему о Рамоне и попросил порекомендовать ему надежного адвоката, который смог бы ему помочь. Сеньор Мартинес заверил его, что знает такого специалиста и даже вызвался сам ему позвонить.

— Было бы очень хорошо, — сказал Теодор, — если бы вы могли немедленно с ним связаться. — Теодор также сообщил сеньору Мартинесу, в какой тюрьме находится Рамон — в той большой, что недалеко Центральной площади — и затем положил трубку. На часах было уже пять минут пятого. Теодор сожалел о том, что не сделал этого сразу. Вне зависимости от того, виновен Рамон или нет, он имел право на защиту. И у него должен быть хороший адвокат.

В течение следующего часа телефон звонил два или три раза. Сначала позвонил Антонио Кортес, чей дом находился по соседству с домом Теодора в Куэрнаваке, потом звонила Мейбл ван Бларком из Койоакана, что в пригороде. Третьим оказался звонок Элиссы Стрейтер, незамужней американки, с которой Теодор время от времени встречался на различных вечеринках, и которую он, честно говоря, недолюбливал. Все они задавали одни и те же вопросы: как он себя чувствует; не могут ли они что-либо сделать для него; и не хотел ли он приехать к ним в гости? К Мейбл ван Бларком и её мужу-голландцу Теодор испытывал самые добрые чувства, но только в данный момент ему было решительно не до гостей. Элисса же, которая частенько напивалась, но на этот раз, судя по её голосу, была совершенно трезвой, сообщила ему в присущей ей спокойной, вежливой манере о вечеринке, что должна была состояться четвертого марта, во время карнавальной недели в Педрегале, престижном районе, находившемся к северу от города.

— Конечно, я понимаю, что тебе сейчас не до веселья, — сочувственно проворковала Элисса в трубку, — но может быть, через месяц… это вечеринка у Джонни Дулитла, и он сказал, что я могу пригласить на нее, кого хочу. Разумеется, это вовсе не означает, что ты должен весь вечер меня сопровождать, но если бы ты пришел, то мы все были бы очень рады. И особенно я.

Теодор поблагодарил её за приглашение и сказал, что постарается не забыть и, может быть, даже найдет время прийти.

Он сошел вниз, налил себе целый стакан виски с содовой, намереваясь напиться и попытаться снова заснуть, но даже после этого снадобья сна не было ни в одном глазу, и тогда он снял трубку и набрал номер телефона тюрьмы.

— Могу я поговорить с капитаном Саусасом? — спросил он.

В трубке слышался статический треск помех и какие-то щелчки. Он слышал переговоры о каких-то велосипедах, оставленных на площадке, зарезервированной для мотоциклов дорожной полиции. Один из говорящих был очень недоволен и зол на своего собеседника.

— Капитана Саусас здесь нет, — в конце концов сказал голос в трубке.

Наверное, пошел спать, подумал Теодор.

— А могу я поговорить с Рамоном Отеро?

— С кем?

— С Рамоном Отеро. О-те-ро. Его доставили к вам на допрос по делу Бальестером — по делу об убийстве Лелии Бальестерос, — нервно пробормотал Теодор, зная наперед, что это бесполезно.

— Заключенным не разрешается пользоваться телефоном, сеньор, — с улыбкой в голосе ответил человек на том конце провода.

— А вы не могли бы мне сказать, как у него дела? Я бы подождал у телефона…

— Нет, сеньор, таких справок мы не даем.

Тогда Теодор отыскал домашний номер телефона своего адвоката — было уже почти семь часов вечера — и позвонил по нему. Сеньор Мартинес заверил его, что адвокат, с которым он связался по телефону, немедленно поехал в тюрьму, но пока ещё от него не было никаких известий. Теодор записал рабочий и домашний телефоны адвоката по уголовным делам, сеньора Пабло Кастильо С., после чего позвонил по обоим номерам, но ни на работе, ни дома его не оказалось — в конторе никто не брал трубку, а дома к телефону подошла служанка.

Теодор открыл банку рыбных консервов для Лео, покормил его в кухне, а затем отправился спать. Он чувствовал чудовищную усталость, но ему не спалось, к тому же было что-то пугающе-зловещее в рассеянном свете медленно сгущавшихся сумерек, пробивавшемся сквозь опущенные жалюзи. Его тело словно налилось свинцовой тяжестью, думалось же, напротив, легко, вот только жаль, что ни одной дельной мысли ему в голову так и не пришло, и зацепиться было не за что.

Глава 5

Сеньор Кастильо С. позвонил лишь на следующее утро в четверть десятого и тем самым разбудил Теодора.

— Итак, — торжественно объявил он, — вашего друга отпустили. Его допрашивали всю ночь. Я тоже ещё не ложился. Но зато теперь он на свободе.

— Значит, они считают, что он невиновен?