О суббота!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что она тут стоит, как памятник?

— Мешает? — удивилась Ревекка. — Мне — безразлично…

Когда Ревекка вернулась с базара, половины печи уже не было. Саул Исаакович и печник из соседнего дома складывали на лестничной площадке штабелем старинный берлинский кафель.

В другой раз утром Саул Исаакович обнаружил себя собравшимся в гости к Моне Штейману. Пошел. И было необычайно хорошо в Монином доме. Худенькая узкорукая Клара молчала и таинственно улыбалась, посматривая на мужчин аквамариновыми глазами. В ее слабости и молчаливости было столько тонкого, женского, что Саулу Исааковичу неудобно было при ней сидеть.

Как-то, чуть открыв глаза и осознав утро, он страстно захотел, чтобы тут же наступил вечер и можно было отправиться в филармонию, побывать там наконец ночью.

На улице шелестел настойчивый душистый дождик. Люди почти не попадались. Троллейбусы проходили редко, фонари горели вполнакала. А купол сиял, как опрокинутое озеро под луной. Да, он так и думал — ночью здесь было еще возвышеннее.

— Гриша! — негромко сказал Саул Исаакович.

— Гриша-а-а! — исправно ответило разбуженное эхо.

Сдавленный женский смешок перемешался с детским всхлипыванием дождя, а молодой мужской голос весело откликнулся:

— Уже спит.

И ЕЩЕ ОЖИДАНИЕ

Прошло около месяца. От Гуточки папе и маме прибыло ответное письмо. Круглым, понятным, родным почерком дочь сообщала, что все здоровы, что дети определены в пионерский лагерь, а у нее самой наметилась путевка в закарпатский санаторий, что она вынуждена уехать в Закарпатье раньше, чем дети — в лагерь, и отправку детей придется осуществить мужу. Так что, к большому, конечно, сожалению, никто из них не сможет приехать, чтобы представиться папиному брату. Тетя Хая, естественно, свободный человек — она вправе делать все, что ей придет в голову. Но дело в том, что на комбинате как раз сейчас начинается ответственный период, и было бы жестоко, писала она, оставлять мужа одного, чтобы некому было даже чайник на плиту поставить или помидоры для него порезать. Кроме того, писала она, тетя Хая папиного брата никогда в глаза не видела. Но деликатесов для приема гостя Гуточка непременно пришлет. Так она написала.

Клара, наверное, сто раз перечитала письмо. После каждого прочтения говорила:

— Я бы тоже не отказалась от санатория! — И с застенчивостью прикрывала рот, как-будто говорила что-то не совсем приличное для дамы.

Кондитер Гутник не хотел отдавать Клару, пока не выдаст старшую дочь Хаю. Семь лет, как Иаков Рахили, дожидался Моня своей Клары. Только на седьмой год — над Соломоном уже смеялись — Гутник дал горькое согласие, отчаявшись добыть в дом второго жениха. Будь его, Соломонова, воля, он, между прочим, жалея старика и мечтая об огромной семье, взял бы за себя в конце концов обеих. Ведь Хая так и не вышла замуж, бедняжка. Моня почему-то всю жизнь, особенно после смерти тестя, чувствовал себя перед ней виноватым. Наверное, он и был виноват, иногда думал он. Недаром Хая с самого начала их родства гордо установила и жестко держала дистанцию, которая подчеркивала его перед ней виноватость. Всю жизнь с ней было непросто. Как полагается незамужней родственнице, она помогала женским трудом семье младшей сестры, исполняла тысячу разных поручений, иногда унизительных, вроде того, когда нужно было продать на толкучке поношенные вещи. Но взамен Хая не принимала ничего. И немало крови им перепортила своим гонором. Она раздражалась и долго не приходила, если Моня с Кларой позволяли себе вольность и портили день ее рождения дорогим подарком. Хая служила им, но только потому, что ей так нравилось, и не намерена была получать плату. В свой день рождения она, если хотела, сама приходила к ним с угощением. Она никогда не болела и ни от кого не зависела. Она не выносила ничего неточного и своим одиночеством тоже желала владеть абсолютно.

Да, Хая не вышла замуж, но зато!.. Сейчас она жила в Кишиневе. И вот если Моня перед Хаей в чем-то неясном и виноват, то Хая вполне определенно отомщена. Именно она вынянчила Наташу и Володичку и продолжала жить с ними, его внучатами… Такой поворот.

В открытое по-летнему окно на минуту вплыла и затихла знакомая вечерняя мелодия — телецентр заканчивал работу.

Моня погасил ночник, по потолку потекли тени улицы, над головой заныл одинокий комар, во дворе кто-то кому-то негромко свистнул.

— Моня, ты спишь?

— Нет!

— Моня, напиши завтра Гуточке, пусть скажет, что нужно Наташе и Володичке. И тогда ты напишешь своему брату. В Америке все есть.

— Не выдумывай, спи!

«Да, — думал он, — но что же все-таки сказать Грише, — думал он, — когда Гриша встанет на пороге?»

Утром пришло решение.

— Ты полагаешь, сукин сын, — скажет старший брат, — как только ты удрал в свою Турцию, я сразу же швырнул вожжи в пылающую печь? Ты так полагаешь? Но ты ошибаешься. — И снимет подтяжки и влупит ему подтяжками, как следует.

И будет то, что надо.

ЯСНЫЕ ОКНА

Саул Исаакович теперь по два и по три раза в день бывал у сестры, чтобы не пропустить Гришиной телеграммы. Как-то пасмурным утром он вышел из дома, оглядел мокрую после ночного дождя улицу в одну сторону — до Суворовских казарм и в другую сторону — до решетки у обрыва, за которой мерцало море, увидел матроса, болтающего по телефону-автомату, увидел фургон со свежим хлебом у булочной и мотороллер с прицепом, нагружаемый у пивной пустыми бутылками, увидел клочья темной тучи над улицей, и с такой решительностью направился в парк искать партнера для игры в домино, словно Гриша шел с ним и спешили они на другой конец местечка драться с тамошними.

В парке по набережной аллее, по той ее стороне, где не росли большие деревья, но зато через низкий парапет было видно все, что делалось в порту, прогуливался единственный человек в шлепанцах и халате, больной из госпиталя, крайнего в переулке дома. Саул Исаакович пошел вдоль парапета. Коробка с домино постукивала в кармане.

На итальянское судно грузили тюки столь внушительных размеров, что кран мог закладывать в сетку штуки по четыре, не больше. Размышляя о том, хлопок ли это или пенька, а возможно, и валенки на экспорт, любуясь величавыми действиями кранов, прислушиваясь к приятному, почти музыкальному клацанью металла в порту, наслаждаясь мокрыми запахами парка, Саул Исаакович дошагал до крепостной башни. Возле крепости, вернее, возле уважаемых остатков ее обнаружилось, что ходячий больной исчез. Непонятно было, куда он исхитрился деться: впереди аллея была совершенно пустынна.