— Каков красавец! Какой, обратите внимание, здоровяк! Как поживает твоя злючка?
— Мы с Ревеккой приглашаем сегодня вашу семью на ужин, — объявил Саул Исаакович.
— В честь чего? — уже собственным голосом, но удивляясь свыше всякой меры, сказал Зюня. — В честь чего, хотел бы я знать? — будто бы и представить было невозможно, в честь чего вдруг устраивается званый ужин в дни Гришиного приезда.
— В честь Гриши.
— Ты слышишь, Соня? Нас приглашают на бал! Как ты догадался устроить бал? Я не догадался, а он — да! Какой молодец! Какой находчивый в мыслях! — кричал Зюня скобяным голосом на всю квартиру.
— Перестань, Зюня! Ты хочешь приступ? — забеспокоилась Соня.
— И как же: будет оркестр? Будет фейерверк? Развешаны афиши, — казалось, он с удовольствием устроил бы себе какой-нибудь приступ.
— Ты не можешь сказать мне, — без тени раздражения спросил Саул Исаакович, — вы придете или вас не ждать?
И услышал ответ, произнесенный с мукой:
— Мы придем! Мы очень рады! Что нам остается?!
АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ
Соломон Зейликович утром писал письмо. Он писал за столом, отвернув кленку, — под клеенкой у него хранились требующие ответа письма, почтовая бумага, конверты и все виды четырехкопеечных марок, какие выпускались в СССР, чтобы с каждым его письмом внуки могли получать новый экземпляр в коллекцию.
«Она ни на что не жалуется, — писал он, — у нее, слава Богу, ничего не болит. Она совсем не встает с постели, а любит лежать на двух высоких подушках и поглядывать, чем я занимаюсь, что поделываю по дому».
Моня посмотрел на Клару — Клара грустно и серьезно смотрела на него.
«А больше всего она любит дремать…»
Затем Моня описал появление у них брата, веселую встречу, выразил сожаление, что Гуточка осталась в стороне от уникального праздника семьи. Он описал погоду, сообщил, что спят они при открытом настежь окне, спросил, хорош ли санаторий, какая публика.
Клара смотрела, как он пишет, не прерывала его занятия и ни о чем не спрашивала. Только когда он заклеил конверт и налепил марку из спортивной серии «Плавание», позвала:
— Моня, одеяло тяжелое.
Моня переменил одеяло.
— Лучше? Не будет холодно?
Она не ответила. На всякий случай он положил еще теплый, но совершенно невесомый пуховый платок.
— Слабость к лицу женщине… А, Моня?.. — сказала она вчера. — Такой женственной, как сейчас, мне не удавалось быть никогда…
Моня надписал на конверте адрес и попросил:
— Я выйду на минутку, опущу в ящик письмо?
Клара подумала, верховно улыбнулась с возвышения подушек и закрыла глаза, объясняя этим, что пока поспит.
Моня с письмом спустился вниз, вышел на улицу, повернул за угол, к райкому, но передумал и пошел к заводу по краю тротуара, под тополями, как ходил много лет подряд.
Толстое стекло двери заводоуправления повизгивало на стальных петлях, качалось туда-сюда, разбрасывало блики по ступеням. Входили и выходили озабоченные делами люди. Они не замечали ни выпестованного под акациями газона, ни молодой рассады фиолетовых анютиных глазок, ни окопанных и обложенных заборчиком из побеленного известкой кирпича старых лоз дикого винограда под стеной, ни свежеокрашенных скамеек, посидеть на которых ни у кого не находилось времени.
А Моня посидел. Он не слишком торопился домой, хотя и обещал Кларе. Он редко теперь бывал на улице — все, что нужно, приносили необычайно дружественные соседки. Недаром их дом имел табличку на воротах «Дом образцового порядка и высокой культуры».
— Гули, гули, гули!.. — прокричала из окна стриженная под мальчика секретарь-машинистка. — Гули, гули, гули!.. — Она высыпала на тротуар раскрошенную булку. — Гули, гули!..
Конечно, первыми явились воробьи. Пока с крыши сваливались тучные господа голуби, воробьи успели схватить по крошке. И потом, взъерошенные, как беспризорники, они шныряли между голубями. Моня болел за воробьев, за их удачу — и им перепадало.