Петр Иванович вспомнил правила гигиены на Кавказе, где он служил пять лет, и, чтобы не конфузить дальше парня, остановил расспрос.
— Ясно. Почему все в очках? По религии?
— От книг зрение уменьшается.
— Отец и мать у тебя почему в очках обоя?
— Они ученые были в Москве, кандидаты наук.
— А здесь, выходит, не заладилось? — посочувствовал Петр Иванович.
— У папы с работой проблемы, — Пашка кивнул чуть виновато: — Нагрузка маленькая, и кончается грант в университете… А мама имеет работу в больнице, но — анализы: кровь, моча…
— Кал, — продолжил перечень Петр Иванович. — Выходит, глаза-то они себе еще в Москве посадили? Ясно. Ну они-то хоть ученые, а эти? — он потыкал вниз мощным прокуренным пальцем. — Чего эти вот под мышкой с собой целую библиотеку тащат? Дома почитать не могут?
— Им везде положено читать, — сказал Пашка, явно думая о другом. Чего-то он хотел, но стеснялся сказать. Потом все-таки решился: — Ты кушать не хочешь, я могу нести сюда. Скажи, Васин.
Петр Иванович рассмеялся.
— Ну и проглот ты, Пашка. Поясни мне еще чуток, и покушаем. Почему кто в шляпах, кто в тюбетейках. А вон и вовсе в малахае меховом пилит?
— Все хасиды, но все по-разному.
— А вон с мальцом в халате стеганом, этот кто?
— Опять хасид.
Петр Иванович агрессивно закряхтел и стряхнул пепел не в пепельницу, стоявшую на ограждении, а вниз, где возле подъезда сидели с детьми бабы в одинаковых прическах.
— Это знаешь, как называется?! Это сектанты называется! Непосредственно. У нас их на кол сажали и в избах жгли, чтоб не баловали!
Пашка, не желая включаться в компрометирующий его страну разговор, сделал вид, что углубился в газету. А может и правда, читал.
— Чего там? — буркнул Петр Иванович, недовольный, что на старости лет сцепился с мальчишкой.
— Голаны арабам отдают, — повторил Пашка фразу, сказанную вчера отцом.
— Ну и что? На всех земли хватит, ладно уж вам чурок пригнетать. Я вон когда в армии служил, в дивизии Дзержинского, у нас поперву-то тоже над чурками мудровали. Мне не понравилось. Пару раз в клюв кое-кому дал и прекратил безобразия. У меня с левой хорошо идет.
Пашка тяжело, как взрослый, умудренный жизнью человек, вздохнул и сложил газету.
— Васин, ты этого не поймешь. Они стрелять начнут. Или взрывы делать. Как раньше…
— Ну уж так уж?
— Васин… Когда первые поселенцы землю, как это по-русски, — делали?..
— Обрабатывали, — подсказал Петр Иванович.
— …обрабатывали, арабы стреляли по ним. Пришлось ездить в тракторах с броней. Землю делать. А когда делали землю руками, томаты и прочее так дальше — рядом был автомат. У мужчин, у женщин, у детей даже. И старые тоже имели вооружение. Так было.
— Не врешь? — Петр Иванович почему-то безоговорочно верил этому жирному балбесу. — Ну, так нельзя. Так люди не делают. Война войной. А крестьян на поле зачем? Тут арабы не правы. За это надо наказывать.
Петр Иванович совсем не собирался вступаться за евреев, но за них вступалась деревенская его душа.
— Ладно! — оборвал он неприятную тему. — Скажи лучше, почему вот у баб лица, в основном, приятные, одеты чисто, даже, можно сказать, модно, а прически одинаковые? Опять религия?
— Опять, — засмеялся Пашка. Почему-то здесь, на крыше, с Петром Ивановичем он стал говорить по-русски нормально, не как вчера. — Это не прически. Это парики. Из волос.