Мигают светлячки. Вглядываясь в их огоньки, вспоминаю свой давний разговор с Одзисаном.
— Одзисан, скажи, почему светлячки мерцают в темноте?
— Они ищут себе подругу, — отвечает он.
— Так, значит, все светлячки мужского пола? — удивляюсь я.
— Да. Их самки тоже светятся, но ползают по земле и не летают. Мерцая, светлячки обмениваются любовными посланиями.
— Как романтично!
— Да, — соглашается Одзисан. — По крайней мере для нас, японцев.
— То есть?
— Во Франции есть странное суеверие, будто бы свет исходит от душ детей, которые умерли, не получив крещения. Для людей, которые в это верят, светлячки означают нечто зловещее.
При слове «зловещее» вспоминается рассказ Обасан о вечере того дня, когда на Нагасаки упала атомная бомба: «Над ручьем, русло которого раздавили обрушившиеся дома, кружились светлячки. Их огоньки мерцали в темноте, словно души погибших в катастрофе людей, эти души блуждали, неприкаянные, не зная, куда им деться». Что станет с душой Обасан? Неужели она обречена на вечные скитания между миром живых и миром мертвых? Скоро Обасан не станет. Надеюсь, ей удастся обрести спокойствие и она умрет безмятежно, как Одзисан.
Сегодня суббота.
Два часа дня. Родители пошли в центр города за покупками. Иду в комнату к Обасан, захватив с собой журнал, который купила вчера вечером на вокзале в Токио. Обасан не спит: сидит на кровати, подоткнув под спину подушки.
— Хочу почитать в твоей комнате. Я тебе не помешаю?
— Ты мне никогда не мешаешь, милая, — улыбается она.
Тук-тук-тук… В руках у нее гремит какой-то предмет.
— Что это?
Она показывает большую ракушку. Похоже, ракушке уже много лет. На поверхности трещинки и царапины.
— Хамагури, — отвечает она.
— А что внутри?
— Камешек.
Я улыбаюсь. Тук-тук-тук… Она снова трясет хамагури, словно детской погремушкой. Вспоминается то время, когда мы с Обасан гуляли по пляжам Югахама и Шиширигахама. Собирали ракушки, и я играла с ними.
Обасан кладет ракушку на одеяло. Я сажусь возле стола. В комнате спокойно. Слышно только тиканье часов. Вскоре Обасан засыпает, по-прежнему сжимая хамагури в руке.
Открываю журнал. Я купила его только из-за обложки: «А где были вы утром девятого августа?» Речь идет о 9 августа 1945 года — дне, когда на Нагасаки сбросили атомную бомбу. Увидев эту обложку, я сразу подумала про Обасан: она никогда не рассказывала о взрыве. Нам известно только, что утром она пошла со своей соседкой в деревню за рисом. Когда я спросила отца, почему Обасан до сих пор молчит, он ответил: «Людям, на чьих глазах произошла катастрофа, непросто рассказать о том, что они видели. Мы даже не можем вообразить тот ужас, который они пережили. Они бы скорее предпочли забыть обо всем — если бы это было в их силах. Потребовалось много лет, прежде чем я преодолел в себе горечь воспоминаний. Кроме того, Обасан пережила землетрясение, которое произошло в Токио в тысяча девятьсот двадцать третьем году. Тогда погибли ее мать и дядя. К счастью, с Одзисаном ее жизнь вошла в спокойное русло. Не надо мучить ее вопросами».
Пытаюсь прочесть статью о человеке, выжившем во время взрыва атомной бомбы. Однако мне не удается сосредоточиться. Из головы не выходит наш преподаватель, господин X. Особенно странной показалась его последняя фраза: «Пусть это останется между нами». До сих пор не знаю, что ему ответить. Рассеянно пробегаю глазами заголовок статьи: «А где были вы утром девятого августа?»
Пару минут спустя до меня доносится голос Обасан. Глаза у нее по-прежнему закрыты. Наверное, ей снится сон. С любопытством прислушиваюсь. Слова ее отрывочны: «Нет, нет… Не надо…» И вдруг она кричит: «Она там! Она там!» Меня охватывает страх. «Снова галлюцинации!» Дыхание ее прерывисто. В тревоге подхожу к кровати. Обасан вся в поту. Лицо бледное, словно у призрака. Пододвигаю свой стул ближе к постели.
— Обасан?
Вытираю ей лоб полотенцем. Она просыпается.
— Все в порядке? Кажется, тебе снился страшный сон.
Она не отвечает. Глаза ее широко раскрыты.
— Хочешь воды?