Гвендолен не сразу сообразила, где у дома Кэссельранда крыльцо — она первый раз явилась пешком, вместо того чтобы опуститься на крышу. Полдороги она прошагала быстрым шагом, почти срываясь на бег, но так и не развернула крыльев. Ей казалось, что пока она идет по земле, как обычные люди, натянувшаяся между ними с Баллантайном нить становится все крепче.
— Кэс! — крикнула она вновь ликующим голосом. — Ну где ты там бродишь!
Дверь медленно приоткрылась. Кэссельранд, по обыкновению сгорбившись, держался рукой за притолоку и угрюмо изучал ее с головы до ног — пришедшие в полный беспорядок волосы, впопыхах и наискось застегнутые пуговицы на рубашке и лицо, переполненное восторгом, отчего довольно заурядные черты Гвендолен внезапно пришли в полную гармонию.
— Явилась, — мрачно констатировал Кэс, закончив осмотр. — И никаких угрызений, сияет, как начищенный башмак.
— Кэс, мне нужны деньги, — c порога выпалила Гвендолен. — Дай монет пять или шесть.
— Ты что, оставила совесть в своей канцелярии, чтобы не таскать лишнее?. На что тебе шесть монет, несчастье нашего рода?
— Я хочу купить платье.
— Платье?
Кэссельранд вначале уставился на нее еще более тяжелым взглядом, потом взмахнул рукой.
— Бесполезно, эта дурость уже не лечится. С ней тебя и положат в могилу. Помоги Эштарра побыстрее, чтобы ты поменьше мучилась.
— Ты не представляешь, Кэс, как я счастлива, — невпопад заявила Гвендолен. Она даже не огрызнулась в ответ на его реплику, так явно напоминавшую ее собственную, и это окончательно утвердило Кэссельранда в мысли — с ней все очень плохо.
— Проходи, — пробормотал он, пропуская Гвендолен вперед. — Голодная, наверно? Вряд ли получаемых в канцелярии богатств тебе на что-то хватает. Скоро кости начнут при ходьбе стучать друг об друга.
Гвендолен, сказать по правде, было до этого весьма далеко, хоть и выглядела она довольно стройной, да и питалась последнее время действительно весьма скудно. Но очутившись в полумраке знакомого дома, в передней, где под потолок круто уходила узкая лестница, ведущая в мансарду, сквозь чуть приоткрытую дверь гостиной скользил теплый свет растопленного камина, а с кухни тянуло запахом бесчисленных специй и сушеных трав, она неожиданно поняла, как сильно соскучилась по огню и висящему над ним котелку, в котором уютно булькает какое-то домашнее варево.
— Если ты мне дашь попробовать того, что так вкусно пахнет, — пробормотала Гвендолен, мечтательно зажмурившись, — я, возможно, даже пожалею твою уточненную душу и не стану мучить тебя рассказами. Наших в доме никого нет?
С этими словами она двинулась к двери в гостиную, но Кэс неуловимым движением оказался у нее на пути.
— Иди лучше наверх, Гвен. Я пошлю кого-нибудь, чтобы тебе принести поесть.
— У тебя гости?
Гвендолен показалось, что к терпкому дыму дров из камина, выскальзывающему за дверь легкой струйкой, примешивается сладковатый запах табака, и вроде бы что-то звякнуло, похожее на бокал, но наверняка сказать было трудно. Лицо Кэссельранда было непроницаемым, как всегда, когда он не собирался отвечать.
— Нет, я просто хочу посидеть у камина один. Сказать по правде, я успел благополучно отвыкнуть от тебя, Гвендолен, и не очень стремлюсь привыкать заново. Ступай, переночуешь в мансарде. Утром я принесу эти твои вожделенные шесть монет.
— Интересно, Кэс, — Гвендолен фыркнула, но послушно двинулась к лестнице, — когда тебе удается перехитрить себя самого, ты на себя обижаешься, или как?
В мансарде она сбросила прямо на пол надоевший плащ, торопливо отстегнула ремни, и некоторое время не чувствовала ничего, кроме жгучего наслаждения свободно шевелить крыльями. Она даже не сразу заметила, как тихая служанка поставила на стол горшок, накрытый толстым ломтем хлеба. Ноздри Гвендолен вздрогнули, и она сделала легкое движение в сторону стола, но все-таки ей было далеко до Дагадда, поэтому победило любопытство. Кэссельранд не догадывался, что подростками они тщательно изучили в его старом доме все углы и прекрасно знали, что если лечь ничком на полу мансарды возле северной стены, куда выходит воздуховод, то довольно отчетливо слышно все, о чем говорят внизу в гостиной.
До Гвендолен донесся скрип отодвигаемых стульев, потом чей-то голос спросил:
— Вас отвлекло что-то серьезное? Неприятности?
Голос был определенно знакомым.
— Вряд ли большие, — Кэссельранд говорил глуховато, но тоже вполне узнаваемо. — Всего лишь моя непутевая племянница. Влюблена по уши, со всеми выводами, которые можно из этого сделать.
Гвендолен никакие родственные узы с ним не связывали, и этой выдумкой она почему-то возмутилась больше, чем презрительным отзывом о своей великой любви.
"Даже не знала, что у меня, оказывается, есть дядя, — сказала она себе. — Но где же я слышала этого, второго?"
— Я вам сочувствую, — если собеседник и иронизировал, то почти незаметно, — иметь дело с молодой влюбленной девушкой — одно из самых неблагодарных занятий.
— Только если она не вклеилась в тебя! — вступил в разговор третий и гулко захохотал.
Опять они! Гвендолен даже привстала на локте, чудом избежав соприкосновения затылком со скошенной стеной мансарды. Временами эта парочка забавляла ее, временами ей казалось, что они настолько хорошо понимают друг друга, что она начинала испытывать к ним смутную нежность. Но порой она была уверена, будто они нарочно ее преследуют.