Время быть более безжалостным.
— Если ты так не восприимчив к потерям, почему же до сих пор оплакиваешь и скорбишь по Сиенне?
Луч лунного света ударил в лицо Парису, и Аэрон увидел его безжизненные, стеклянные глаза.
Очевидно, что он пил.
Снова.
— У меня не было века с ней.
Всего лишь несколько дней вместе.
Безжизненный тон.
Не останавливайся теперь.
— А если бы ты получил сто лет с ней прежде, чем она умерла бы, тогда бы ты смирился с её смертью?
Пауза.
Он так не думал.
— Достаточно! — Парис ударил кулаком по крыше, и все здание содрогнулось.
— Я больше не желаю об этом говорить.
Слишком плохо.
— Потеря — это потеря.
Слабость — это слабость.
Если мы не позволим себе привязываться к людям, мы не будем волноваться, когда они покинут нас.
Если наши сердца затвердеют, мы не будем желать того, чего не можем иметь.
Наши демоны научили нас этому очень хорошо.
Каждый из их демонов когда-то жил в аду и желал свободы, и вместе они боролись за путь оттуда.
Только они закончили тем, что променяли одну тюрьму на другую, и вторая была намного хуже, чем первая.
Вместо того, чтобы выносить серу и пламя, которые у них были прежде, они потратили тысячу лет, заключенные в ящик Пандоры.
Тысяча лет тьмы, отчаяния и боли.
Они одержимы, у них нет независимости и нет надежды на лучшее.
Если бы демоны были сильнее, они бы не желали того, что запрещено им, они не были бы захвачены.
Будь у Аэрона более сильная воля, он бы не помогал открывать тот ящик.
Проклятье не поселилось бы в нём за то, что он освободил самое большое зло.
Не был бы выкинут с небес, единственного дома, который он знал, чтобы потратить остальную часть вечности на этой хаотичной земле, где ничего не оставалось постоянным.
Он не потерял бы Бадена в то время как воевал с Ловцами — презренными смертными, которые ненавидели Повелителей, обвиняя их в мировом зле.