Но каждую ночь он всё медленнее делал выбор.
И медленнее.
У Аэрона было чувство, что он и Парис будут сидеть здесь и болтать до рассвета.
Если бы тогда этот депрессивный воин сторонился смертных, как это всегда делал Аэрон, то сейчас бы он не желал то, чего иметь не мог.
Он не был бы в отчаянии от этого — и отрицал это всю вечность.
Аэрон вздохнул.
— Парис, — начал он.
Затем остановился.
Как ему следует продолжить?
— Твоей скорби нужно положить конец.
Хорошо.
Кстати, он предпочитал то же.
— Это делает тебя слабым.
Парис провел языком по своим зубам.
— Как будто ты один можешь упрекать меня в слабости.
Сколько раз ты поддавался Гневу? Бесчисленное количество раз.
И в скольких из этих бессчётных случаях можно винить Богов? Только в одном.
Когда демон берет над тобой верх, ты теряешь весь контроль над своими действиями.
Так что не будем добавлять лицемерие в список твоих грехов, ладно?
Он не обиделся.
К сожалению, претензии Париса были неоспоримы.
Иногда Гнев завладевал телом Аэрона, и он летел через весь город, разрушая все на своем пути и, вселяя в них ужас.
В этих случаях Аэрон знал, что происходит, но не мог остановить резню.
Не то чтобы он всегда хотел остановить эту кровавую резню.
Некоторые люди заслуживали того, что получали.
Но он ненавидел терять контроль над своим телом, словно он был лишь марионеткой.
Или обезьянкой, которая танцевала по команде.
Когда он был доведен до такого состояния, он презирал своего демона — но не настолько, насколько он презирал себя.
Потому что с ненавистью, он также познал гордость.
В Гневе.