— А что, всем помогает колдун сибирский или только особенным людям?
Рекламировать мамина сибиряка я не собирался, но не вести же тут санпросветработу, не переадресовывать же в поликлинику: раз пришли — значит, заслуживают свою участь. Да и бывали они все множество раз в поликлиниках… Для таких расспросчиков я раз и навсегда вывел железную формулу:
— Пока сами не попробуете — все равно не узнаете. Каждый сам себе испытатель.
Последняя фраза особенно действовала: в ней чувствовалась магическая краткость и энергия. «Каждый сам себе испытатель!» — непонятно и многозначительно.
Только изредка, в особенных случаях, мамин сибиряк прибегал к более сильным воздействиям. Причем довольно неожиданно решал, какие случаи особенные. Иногда очередная страждущая рыдает на весь дом, на колени бухается хватает руку целовать «благодетелю последней надежды», а мамин сибиряк буркнет: «Кишки играт — матку шевелят», сунет, не глядя, Ладу с Лелей — и все лечение. А однажды пришел тихий парень, похож на студента — но даже не бородатый, даже не в джинсах, пожаловался скромно, что «схватывают как судороги здесь вот под ложечкой и никакие спазмолитики не берут», — и тут-то мамин сибиряк встал и принялся волховать в лучшем языческом стиле!
— Спасоличики?! Вдовьи потычики! Хорса проси, дурну кровю истряси!
Откуда-то сама собой — никогда раньше не видел я такой среди его реквизита — явилась на голове мамина сибиряка рогатая шапка. Страшно смотреть.
— Истряси, истряси! Дурну кровь истряси, добру кровь воскреси!
Мамин сибиряк положил свои огромные, похожие на переплетенные корни, ладони студенту на плечи и стал трясти беднягу, повторяя:
— Истряси, истряси! Хорса проси, просо коси! Смели по росе, слюби по красе!
Мамин сибиряк тряс студента все быстрее и мельче, наверное, тот почувствовал бы то же самое, если бы попал на мощный вибростенд, на котором уплотняется в формах полужидкое бетонное месиво.
— Истряси, истряси! Упроси, упроси!
Мамин сибиряк резко убрал ладони с плеч — и студент повалился на пол, и его вырвало зеленой слизью. И меня тоже чуть не вырвало, я выскочил из комнаты, вбежал на кухню, выпил прямо из носика крепкого холодного чаю — и стало легче.
Уходил студент через полчаса все еще дрожащий, но запинающимся языком пытался благодарить. Вообще все страждущие уходили с надеждой — это точно. Идола прижимали к груди, как новорожденного ребенка. Как мало людям надо! И как легко сходит образованность конца двадцатого века. Позолота сотрется — свиная кожа останется…
Как раз после ухода студента мамин сибиряк заговорил со мной:
— Сколько идуть, а? И кличут во все концы, хошь разорвацца. Ты, Мишь, приглядай, штоб заместо меня поспевать.
Матушка тут же мыла пол после студента. Я думал, она возмутится, услышав, что предлагает мне ее сибиряк, но она продолжала возить шваброй совершенно равнодушно.
Я не колебался. Для меня изображать шамана или волхва было так же невозможно, как, скажем, пойти работать на бойню. Да, трачу я деньги, которые добывает таким способом мамин сибиряк, но если выбирать — пусть не будет этих денег, а я — не могу. Точно так же, как ем я мясо и очень люблю хорошее жаркое, но если б нужно было резать скот самому, я бы лучше стал вегетарианцем. Я не колебался, только думал, как отказать мамину сибиряку, чтобы не обидеть.
— Я не смогу. Ты, наверное, веришь по-настоящему в Мокошь и во всех остальных, а если только притворяться, ничего не получится.
— Чаво верить? Всяк знат, што солнце есть, што луна. Чаво тут верить?
— Солнце состоит из водорода и дейтерия на девяносто процентов. И не нужно волховать, чтобы оно светило.
Мамин сибиряк уже снял рогатую шапку, но не убрал, а держал на коленях и поглаживал.
— А кто солнце исделал? Скоро судишь ты, Мишь. А я што? Я штоб в семье. Как мне от дедов.
Я смотрел на рогатую шапку. Чтобы я надел такую? Чтобы выкрикивал заклинания?
Наверное, и мамин сибиряк понял, что это невозможно. И больше не заговаривал о преемственности поколений.
До Кути скоро дошли известия, что мамин сибиряк отчасти переквалифицировался и теперь не только насаждает язычество, но и врачует все болезни. Я не спешил этим хвастаться, но какой-то простак спросил ее во дворе:
— Где тут живет заклинатель? Который лечит от иммунитета?
Она меня тотчас стала дразнить, расспрашивала, успешно ли мамин сибиряк вылечивает от иммунитета, или, может быть, и от приоритета тоже, и меня самого не вылечил ли уже до конца… Я не спорил, я смеялся вместе с ней, но при этом чувствовал себя жутко умудренным философом рядом с наивной школьной отличницей. Потому что Кутя не понимает простой вещи: достаточно объявить «здесь лечат от хронического иммунитета», или «удаляют первородный грех под общим наркозом», или «растягивают на колодке сердечные сокращения» — и пойдут! Чем нелепее — тем лучше…
Хотя мамин сибиряк каждый день раздавал по нескольку своих идолов, он не признавал для своих действий слова «продавать». Продавать богов он считал грехом, а руга, он любил повторять, не плата, а что-то вроде жертвования — дома у нас они не убывали, наоборот, распространялись все больше, так что репродукции Ренуара и Дега уже казались чем-то чужеродным, матушкина комната превратилась в настоящее капище. Войдешь — и забываешь, что ты в Ленинграде, что хотя и живем мы на бывшей Мещанской улице, но до Медного всадника от нас пять минут ходу, до Невского — в другую сторону — десять, а уж Сенная, которая хотя и не блещет архитектурой, но зато воплощает собой Достоевский Петербург, — Сенная и вовсе в двух шагах. А у нас тут Мокошь, у нас Род с Рожаницами — какой Петр, какой Достоевский?!