Матильда в своей рамке считает так же, как и я.
III
Лена спит. Убираю затекшую руку из-под ее головы. Слежу за цифрами на кварцевых часах. Шесть часов семнадцать минут. Сажусь за стол. Даже не выпив кофе, достаю свою новую ручку и ставлю дату в правом верхнем углу. В середине, красиво выведя заглавные буквы у «Дорогой» и «Мадам», пишу Матильде утреннее послание:
Как закончить? Мое письмо будет прочитано судьей и директором тюрьмы. Не следует быть ни фамильярным, ни моралистом. Пока я размышляю, просыпается Лена и зовет меня. Целую ее в лоб.
– Все лучше, чем ничего.
Губы у нее теплые, но я не думаю об этом. Рассказываю ей про вечер. Показываю ручку. Она усмехается:
– Да она ничего не стоит, эта твоя ручка.
– Нет. Это знак судьбы. Ты же знаешь, что я не умею печатать на машинке, я просто в безвыходном положении. И вдруг мне преподносят подарок – перьевую ручку. Это не может быть случайностью.
– Ты что, напился? Иди в постель, здесь тепло.
– Не могу, я как раз пишу письмо.
Минут через двадцать Лена заходит ко мне в кабинет с чашкой дымящегося кофе в руке. Чувствую ее спиной. Ее духи, тепло ее тела. Она гладит мне волосы:
– Хочешь?
– Нет, я уже пил, спасибо.
– "Я могу взять машину?
– Угу.
– Ты поменял шины?
– Нет.
– Господи, это невозможно! Ты ни о чем не думаешь. Мне все уже осточертело. Ты слушаешь, когда с тобой разговаривают?
– Да, извини.
Выходит, хлопнув дверью. Слышу, как она гремит тарелками. Включает телевизор и пылесос. Его рычание невыносимо. Я врываюсь, чтобы разругаться. Но, увидев ее со спины в моей полосатой пижамной куртке, не могу даже повысить голос. Так она красива. Наклоняется, ее округлые бедра играют со мной в прятки. Она поднимается – полосатая ткань спускается ниже бедер. Наклоняется, поднимается, наклоняется… Между нами сейчас не все гладко. Все хуже и хуже. С тех пор, как я повесил портрет Матильды в своем кабинете. Много работаю, Лена скучает. Она все больше отдаляется от меня. Приближаюсь к ней, она оборачивается:
– Не прикасайся ко мне! – Ее большие глаза пышут гневом. – Ты знаешь, сколько времени между нами ничего не было?
Мне трудно назвать точную цифру.
– Вот уже четыре недели, как ты не прикасался ко мне. А сейчас вдруг решил и думаешь, что я тут же раздвину ноги?
Не реагирую. Она слишком взвинчена. Губы дрожат, волосы растрепаны. Бросает пылесос. Я подбираю, бормочу:
– Он тут ни при чем.
Она кричит, дает мне оплеуху. Ничего не могу понять.
– Лена, ради Бога, остановись! Ненормальная!
Рыдая, она выскакивает из комнаты. Снова хлопает дверью.
– Ну прости меня, – шепчу ей.
Не слышит. Дверь ее комнаты закрыта на ключ. Стучусь.