Три момента взрыва (сборник): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Крохотная комнатушка, грязного, обмочившегося от страха мужчину волокут прочь, не заботясь о том, как он себя чувствует. Стены камеры, кажется, еще вибрируют от его недавних воплей. Конинг представила, как этот человек, который только что принял от нее изуродованную и набитую деньгами книгу, склонился тогда над коробкой, протянул руку и выудил из лужи мочи ошеломленное, извивающееся, но чудесным образом уцелевшее оружие правительства в этой войне с террором.

– Через пару дней после того, как я его вытащил, мелкий гаденыш окуклился, – продолжал солдат. Он уже встал из-за стола и натягивал куртку. Его не заботило, услышит его слова кто-нибудь еще или нет. Пара посетителей за другими столиками действительно посмотрели на него с любопытством.

Конинг ждала, что еще скажет этот барыга черного рынка магии. Но он промолчал, и тогда она продолжила:

– Но он не умер.

Она внимательно разглядывала свою покупку.

– Знаю, – сказал солдат. – Не умер. – И он поднял вверх палец. – И мне наплевать, для чего он тебе понадобился. Я же вижу, у тебя прямо на языке вертится.

Он улыбнулся. Потом дружески подмигнул ей и вышел, оставив Конинг наедине с куколкой ждать, когда он отойдет настолько далеко, чтобы она могла тоже покинуть заведение.

Конинг была экспертом-самоучкой. Свое приобретение она устроила в гнездышке, заранее подготовленном из порванного на полоски гримуара и смятых в комок страниц из справочника о правилах заключения помолвки. Стала наблюдать. Ничего не происходило.

Конинг нянчилась со своим приобретением, насколько вообще можно нянчиться с окуклившимся насекомым: невосприимчивый панцирь, угловатые очертания, резко очерченные края. Не верилось, что все это соткано из нити: скорее, создание производило впечатление некоего нароста. Скопления органики и неорганики, металлических опилок вперемешку с почвой. Она набралась терпения и стала ждать, когда процесс становления существа завершится.

Метаморфоза гусеницы – это смерть. Под панцирем куколки плоть прежнего живого существа разлагается полностью, словно облитая кислотой. Одни глаза не трансформируются в другие, и ротовое отверстие не становится новым ртом. Преображение начинается с превращения тела в слякоть, столь же бесформенную, как соленый слизняк, а уж затем это жидкое nihil самоорганизуется в совершенно новое живое существо. Так что панцирь куколки – это не утроба, где одно трансформируется в другое, а камера пыток, служащая одновременно и местом рождения – и потому относящаяся к материи рачительно.

Напитавшаяся спецификой момента истины Зубейды, гусеница, или то, чем она сейчас была, раздулась не только от физических калорий. Ее нянька была права: в процессе своего причудливого, затяжного нового рождения она должна была не просто выпростать наружу новые конечности и многосоставные челюсти, не только развернуть бумажные крылья, напряженно гудящие от непривычного еще движения, но и раздвинуть само время. Теперь она возвращала материю миру. Насекомые всегда лишь эхо иной жизни: в этом их секрет. Бабочка – это перевод наполненных криками мгновений на язык шестиногих, это голос хитинового протеста. Стоит только правильно толкнуть большую дверь, и она будет открываться снова и снова.

Блоха, призрак которой славил и поносил Блейк. Убийца Александра. Чигу, которыми заразились матросы Санта-Марии, да так, что пришлось оставить их на острове с безнадежно пораженными ногами. Как дотянуться сквозь время до таких, как они, чем измерить те дыры, которые насекомые просверлили в истории человечества? Как их прихлопнуть и все изменить?

У Конинг был план. А у кого его нет? Как будто силы насекомого, способного останавливать или убыстрять ход времени, было недостаточно. Нет, у нее еще родилась схема грандиозного, воистину безумного размаха. Это из-за нее она годами тратила семейные капиталы на всякую ерунду, на невозможные вещи. Случайно подхваченный ею слух о существовании черного рынка заряженных войной артефактов стал первым звеном в длинной цепи последующих событий и действий, которая привела ее сюда, в эту комнату, где она сидела, наблюдая за куколкой некусачей гусеницы, нечаянного орудия пытки Зубейды, и ждала, когда новое существо прорвет стенки кокона и продолжит свой путь насекомого.

Теперь уже совершенно не важно, к чему она стремилась, хотя это было, конечно, важно для нее. Что-то пошло не так, и это что-то привело нас туда, где мы есть сейчас. Где-то произошло – на это она и делала свою ставку – усечение. Насекомое – оскверненное, остановленное в своем развитии, заброшенное в конец своей насекомой судьбы. Она приобрела его, и оно должно было стать первым шагом на пути к исправлению. У нее было намерение нырнуть в ту дыру во времени, которое оно откроет, когда станет вылупляться. Ей предстояло раздавить вампира. И так вновь соединить оборванные когда-то нити политики, давно превратившейся в историю. Как еще, если не пойдя дорогами насекомых, сможет она вступить в бой с малярийным комаром, жаждущим лорд-протекторской крови, и без того уже кишевшей паразитами, проникнувшими в его тело через желудок? Честолюбивое желание переиначить историю, задержать развитие Матери Парламентов, отодвинув дату малярийной кончины цареубийцы.

Конинг подолгу не сводила глаз со своего приобретения. Она склонялась над бутылкой, водила по стеклу ногтем, а иногда приподнимала ее и легонько встряхивала. При этом она боролась с собой, старалась подавить в себе желание трогать ее снова и снова.

Спала она в кабинете, где просыпалась по нескольку раз за ночь и подходила к столу, на котором образец помещался рядом с отключенными от питания мониторами и другим незадействованным оборудованием, к которому она изначально намеревалась его подсоединить. Сидя рядом с ним в ранние часы третьего или четвертого утра своего обладания предметом, она почувствовала, как что-то очень легкое вдруг коснулось ее лица. Включив лампу, она обратила внимание на то, как та слегка подрагивает на своем упругом стебельке, точно кто-то потянул ее в сторону и тут же отпустил. Она стояла под абажуром и не видела ничего такого, что могло бы вызвать это покачивание, но при каждом новом колебании источника света ощущала все те же легкие прикосновения. Она взяла бутылку, и тут же все ручки, листки бумаги, разные клочки и огрызки, которые накопились вокруг нее на столе, заскользили под ее рукой, как будто стекло у нее в горсти потянуло их за собой или они были к нему привязаны.

Что это, неужели сгусток внутри стал больше? Она вглядывалась в него до тех пор, пока ей не стало казаться, что он шевелится. Держа бутылку в левой руке, большим пальцем она стирала с нее воображаемые волокна.

Она пролистывала все бывшие у нее книги по истории и оставляла на полях свои заметки – уравнения, замыслы, токсические алгоритмы. Еще раз перебрала в памяти все продуманные ею механизмы. За прошедшие годы она в совершенстве овладела иезуитским искусством плетения заговоров и научилась предсказывать целые каскады причин и следствий, необходимых для того, чтобы продлить жизнь одного-единственного покойника.

Когда утром она встала и сразу пошла к столу, пространство сопротивлялось каждому ее шагу, мелкие вещи на полках дребезжали, как будто в комнате все было соединено со всем тончайшими шелковыми нитями, которые проникли через поры в стекле и пронизали воздух. Куколка точно разрослась. Теперь она заполняла собой почти весь контейнер.

Невозможно было не взволноваться, сделав такое открытие, не могло не забиться чаще сердце, не могло не участиться дыхание, но она все же поборола себя и удержала свои чувства в узде. Когда в течение дня она зашла в комнату снова и, окинув ее взглядом, увидела, что мелкие предметы вокруг куколки не просто сдвинулись с места, а исчезли, у нее даже дух захватило, а когда она увидела саму бутылку, дыхание вышло из нее медленно, со свистом, как из проткнутого шара.

Стеклянный контейнер раздуло так, словно изнутри на него давила разрастающаяся материя насекомого. Куколка, которой уже едва хватало места в бутылке, лежала настолько компактно, была такой матовой и темной, что трудно было определить, что это за вкрапления у нее внутри: может, поблескивает пластик исчезнувшей со стола ручки, или белеют комочки бумаги, которая тоже куда-то подевалась. Конинг снова склонилась над ней и долго смотрела, а когда она опять опустилась на стул, то вскрикнула, прижав к голове руки. Подняв со стола бутылку – теперь та была уже куда тяжелее, чем раньше, – она разглядела внутри, в составе наполнявшей ее материи, новый клочок волос, которого там раньше не было, – волосы были того же цвета, что и ее собственные.

«Сможешь ли ты? – подумала она. – Сделаешь ли то, что мне нужно?»

Вещи продолжали пропадать. Бутылка все тяжелела и тяжелела. Ее стекло оставалось целым: оно не прогнулось, не треснуло, не выпучилось гротескно, как будто размягченное нагревом и вновь застывшее в измененной форме, но поднимать его становилось все тяжелее, а тени внутри делались все гуще. Контейнер неуклонно наполнялся, его содержимое все прибывало и прибывало, переполнение приводило к тому, что всякий раз, когда Конинг наклонялась над ним, она ощущала на лице все больше невидимых прикосновений.

Она готовилась. «Ну, пора? Уже время. Вот оно, происходит». Она подготовила инструменты. Внутренне трепеща, она садилась за стол и начинала наблюдать за стеклянной емкостью, такой чужеродно-формальной, засиживалась допоздна, придвигалась ближе, вглядывалась, затаив дыхание, и ждала, когда же покажется насекомое. Тщательно обдумывала, что ей от него нужно и что она хочет с ним сделать.

У нее кружилась голова. Да, ее замыслы заходили очень далеко, но возможности соответствовали им, а расчеты были убедительны настолько, что благодаря им ее планы могли казаться гордыней, но не безумием.

Однако бутылка оставалась все той же. Куколка не хотела лопаться. Гусеница внутри не хотела превращаться в то, во что ей полагалось превратиться.

Шли дни, а дырка все не появлялась, и ее план оставался неисполненным. Куколка набрала уже тысячу фунтов и продолжала лежать в стекле, которое давно должно было треснуть. Конинг смотрела на него и тряслась, все плыло у нее перед глазами.

Надо полагать, иногда она отходила, чтобы поесть и попить. Шло время. Проходили недели. В комнате стало больше света: за окном исчезло дерево, однако все дело могло быть только в том, что наступила осень и унесла все листья, налетевший ураган повалил дерево, а потом приехали рабочие, распилили его, погрузили на грузовик и увезли. Она моргнула. Бутылка показала ей свою темную сторону.

У нее не осталось измерительных инструментов. Все ее книги, все оборудование – все исчезло, осталась пустая комната, бутылка и сама Конинг. Однажды, почувствовав холод, Конинг медленно обернулась и посмотрела в окно. Ей обожгло глаза. Настала зима, и все за окном стало белым.

Может быть, это был просто снег. А куколка будет расти и расти, ибо ни на что иное она не способна.