— Нет!
Он быстро набросал несколько строчек на листке бумаги и поставил печать.
— Возьмите.
— Спасибо, ваше превосходительство!
— Кругом марш!
Я глубоко перевел дыхание, когда мягкий свет утреннего солнца снова коснулся моего лица…
Я был на свободе! Господи, не дай только мне еще раз попасть сюда! Пусть я умру на свободе — в пустыне или в море, в холодных соленых волнах, пусть даже от желтой лихорадки (но, если можно выбирать, пусть все-таки под открытым небом и лучше бы в ясную погоду), но только бы не возвращаться сюда, где люди с ледяными глазами допрашивают вас в сумеречных комнатах, а потом отправляют назад в подземелье, лицом к стене…
Какой приятный, восхитительный звук: звяканье трамвая где-то неподалеку…
Часовые задержали меня в воротах и велели ждать прихода Потриена. Так им было приказано…
— Ну и влип же ты, — с сочувствием сказал Жювель, один из часовых.
— Поживем — увидим.
— У Потриена самого сегодня неважный денек. Рано утром приехала машина с несколькими офицерами и увезла его вместе с прачкой. Знаешь, той, которая будто бы живет с ним.
— Их увезли?
Я был несказанно удивлен. Что им могло понадобиться от старого доброго Потриена? И тем более от прачки!
— Еще и часа не прошло, как он вернулся. Усы у него малость обвисли. Похоже, были какие-то неприятности.
— Гм… Любопытно. Появился Потриен.
Мохнатые брови были нахмурены, выражение лица самое свирепое. Он тяжело дышал и пыхтел, словно тигр, готовящийся к прыжку. Потом сержант взревел так, что, казалось, вздрогнули стены форта.
— Где вы шатались, позор всей нашей армии?
— Осмелюсь доложить: был в городе по важному делу.
— Та-а-ак… Когда в один прекрасный день командующий гарнизоном приедет с проверкой и застанет здесь одного меня, он спросит: «Дорогой Потриен, а где же наш бравый оранский гарнизон?»… Отвечайте, рядовой, что я ему тогда скажу?
— Осмелюсь доложить, mon sergent, вы скажете: «У них дела в городе, но, по всей вероятности, они скоро вернутся!»
— Мерзавец! — Потриен схватился за саблю. Мгновенье казалось, что жизнь моя висит на волоске.
— Ты пойдешь под полевой суд! Самовольная отлучка, попытка дезертировать…
— Никак нет, mon sergent. Я подал ему листок.
«Согласно моему приказу рядовой № 45 сегодня утром находился в городе по делам службы.
Маркиз де Сюрен, губернатор.»
На мгновенье лицо Потриена стало лилово-синим. По-моему, ему серьезно угрожал апоплексический удар.
— Rompez… сукин сын… rompez, не то я тебя в куски изрублю!
Насколько я могу судить, этот день был далеко не самым светлым в жизни Потриена. Чуть позже он, увидев какого-то ординарца без ремня на гимнастерке, вкатил ему 30 суток без увольнительных, а одному из кавалеристов дал наряд вне очереди за жирное пятно на удилах лошади. Все это было несомненным признаком глубокой меланхолии, овладевшей Потриеном.
— Где ты был?