— А ты хотел, чтобы не до всех?! Чтобы я теперь лечила только тебя, Сергея, Андрюшу, но не Раю, не Витю?!
— Я вам ничего не скажу, мне дядя Гриша не велел.
— Значит, это дядя Гриша тебя наладил из санатория! — Мария решительно зашагала к хозяйственному двору, где, по ее предположению, должен был обретаться Гриша. — Ну я с ним поговорю!
— Не говорите дяде Грише. Он вовсе ни при чем. Он, наоборот, сказал: “Не наше дело, кого здесь прячет Мария Станиславовна. Мы с тобой не доносчики”. Так он сказал.
— Ах, вот оно в чем дело! Ты хочешь донести на Вильяма Владимировича.
Мария увидела, как сузились у Коли зрачки.
— А хоть бы и так! — сказал он зло. — Они только на то и рассчитывают, что все молчат. Я слышал, как этот ваш Вильям Владимирович сказал ротмистру Гурову: “Пока я здесь, Мария в ЧК не побежит”.
— Естественно. Мне же не четырнадцать лет, как тебе. Уж я — то могу понять, что донести — это все равно, что убить человека, которого я знаю с детства. Что бы ты сказал, если бы при белых я донесла на тебя? Я же спрятала твою историю болезни, от Гурова. А Вильям Владимирович в твоем возрасте тоже лечился в нашем санатории. Донести на него — все равно что расстрелять своей рукой. Ведь его обязательно расстреляют.
— А что вас самих расстреляют, если найдут у вас офицера, вы подумали? — Коля смотрел на нее уже не со злостью, а с жалостью. — А говорите, вам не четырнадцать лет.
— Я не могу убить человека, даже если он целится в меня, — сказала Мария Станиславовна.
— Потому и не можете, что жизни не знаете. — Коля давно подозревал, что докторша никакая не взрослая, а просто большая девочка вроде Раи. — Он же не только целится, он убьет! У меня батька был никакой не большевик, а просто паровозный машинист с депо Симферополя. Но белые не стали разбираться, большевик не большевик. Локомотив неисправный — на семафоре повесили.
Марии стало как-то вдруг одиноко и холодно.
— Боже… как ты продрог! — Она стала согревать руки мальчика в своих ладонях. Руки были жесткие, в цыпках: он все делал в санатории и за дворника, и за уборщицу. — Постарайся понять: если одна собака взбесилась, ты же не станешь убивать всех собак. Вильям Владимирович — морской офицер. Он попросту не мог быть там, в Симферополе, он воевал в море.
— Воевал?! — у Коли, как всегда, когда он особенно был взволнован, лицо покрылось красными пятнами. — Ваш Вильям Владимирович палач из контрразведки!
— Он служит в контрразведке?
Ей никогда это не приходило в голову. Никак не могло прийти. Виля и контрразведка?! Мальчишка просто слышал звон…
— Пусть вам дядя Гриша расскажет, как они с Гуровым его на рифах топили — выдавай товарищей или сиди жди, пока окоченеешь от холода.
— Ложь! — Марии казалось, что она кричит. На самом деле кричала она шепотом. — Между Дубцовым и Гуровым не может быть ничего общего!
— Только склад, — сказал Коля и осекся…
— Какой склад?
— Никакого склада.
— Нет уж, говори до конца. Если ты обвиняешь человека, так уж не будь голословным, изволь свои обвинения доказать!
— Мне дядя Гриша не велел говорить про склад.
— Но ты же уже сказал.
— А вы дяде Грише не скажете?
— Я с детства приучена хранить секреты.
— У них склад в винных погребах. Меня дядя Гриша туда, просунул через трубу. Ту, что для воздуха. Чего там только нет: сахар, мука, сыр, масло, галеты, консервы, шоколад. Вот такие плитки! — Коля развел руки, как рыбак, демонстрирующий длину пойманной щуки. — От одного запаха можно в слюнях потонуть. И все они прячут, чтоб заморить голодом большевистские санатории.
— Бред!
— Я это слышал от них, как от вас. Он еще вас ласточкой назвал.
— При Гурове?