— У кого затребовать? У Врангеля?
— Пока соответствующие учреждения рассмотрят вашу просьбу — это при нашей-то канцелярской волоките, — от Врангеля в Крыму и следа не останется, — заверил нарком.
— Это не совсем точно, — сказал негромко человек, сидевший в стороне от всех, возле шкафа с делами Отдела лечебных местностей. — От врангелевщины останется довольно глубокий след.
Никто, кроме наркома, не расслышал его слов, а Николай Александрович подумал: “Где-то я уже встречал этого товарища. На редкость домашний, уютный человек. Пристроился себе в уголочке и что-то черкает в тетрадке, слюнявя химический карандаш. Смешно: на нижней губе у него отпечаталась фиолетовая риска…”
Когда совещание окончилось, нарком подошел к нему:
— Вы от Дзержинского?
— Именно так.
— Пройдемте, пожалуйста, в мой кабинет…
В кабинете Семашко выключил верхний свет, включил настольную лампу.
— Где-то я вас видел, — сказал он, рассматривая собеседника при свете лампы, — а где, не припомню.
— В Париже, — ответит тот. — Вернее в Лонжюмо В 1911 году. Вы были тогда секретарем партийной школы, а я приезжал связным… Грузчик.
— Теперь вспомнил. Все тогда посмеивались над вашей конспиративной кличкой. Грузчик должен быть атлетом по телосложению.
— Дело в том, что я действительно работал грузчиком, — сказал Грузчик. — Правда, по-моему, — наилучшая конспирация.
— А настоящая ваша фамилия?
— Степанов, Степан Данилович Степанов-Грузчик… через черточку. Уполномоченный ВЧК по Крыму.
— Ах, вот как! По Крыму. Феликс Эдмундович прислал именно того, кого я просил. Мы, к сожалению, не можем обойтись сейчас без помощи ВЧК и КрымЧК, — Семашко вынул из ящика стола документ, заранее подготовленный для этого разговора. — Вот список курортов, национализированных Советской властью еще в девятнадцатом году при Крымской Республике.
Грузчик приблизил бумагу к самому носу, стал читать.
Свет в кабинете наркома замигал, потом совсем погас. Степанов-Грузчик встревоженно потер глаза и шумно выдохнул воздух.
— Это свет погас или я перестал видеть?
— Свет, свет! — успокоил его Семашко. — Опять что-то на электростанции. — А у вас, голубчик, куриная слепота. Плохо питаетесь. Я вам как врач выпишу рыбий жир.
— Не дадут, Николай Александрович.
— А я как нарком здравоохранения наложу резолюцию. Пусть попробуют не дать.
Секретарша внесла керосиновую лампу.
— При лампе вы тоже не сможете это прочитать, — сказал Семашко, — возьмите с собой. Дело ведь не в перечне санаториев, а в том, о чем просил товарищ Ульянов. Я говорю о Дмитрии Ильиче Ульянове, брате Владимира Ильича.
— Я так и понял. Кто лучше Ульянова знает крымские курорты!
— Безусловно! Прежде всего, он врач. Причем крымский врач. Был земским врачом не где-нибудь в Нижнем Новгороде, как я, к примеру, а в Крыму, в Феодосийском уезде. Более того, он возглавлял Советское правительство Крыма — то есть, в сущности, это он создавал первые советские курорты, о которых мы с вами говорим.
В лампочке вновь накалились угольки — включился электросвет. Секретарша унесла керосиновую лампу.
— Так вот, — продолжил нарком, — товарища Ульянова тревожит продовольственная база. Чем с первого же дня, после ликвидации врангелевщины, мы будем кормить курорты? Насколько мне известно, белые вывозят из Крыма все, что могут вывезти, включая продовольствие.
— Мы им не очень-то позволяем. У нас довольно сильное подполье в Крыму и партизаны, — сказал Грузчик, — но дело в том, что они не только вывозят. Часть продовольствия они прячут.
— Прячут? Для кого?