И вслед за тем Нина Ивановна услышала свое имя. Его произнесли очень тихо, но внятно. Оно, как дуновение ветра, пронеслось по комнате!
Нина Ивановна опять оглянулась.
Глаз в квадратном просвете между бинтами был открыт! Один-единственный глаз в обрамлении белых бинтов!
Она кинулась к Колесникову:
— Ты позвал? Ты меня узнал?
— Конечно, — медленно сказал он с удивившим ее спокойствием. — Ты — Ниночка-Нинушка. Ты приходишь ко мне всегда.
Он говорил протяжно, затрудненно, с какими-то прыгающими горловыми интонациями. Так говорят глухонемые, научившиеся разговаривать с губ.
— Тебе лучше? Ну скажи, лучше тебе? — Медсестре: — Что же вы стоите? Откройте окно!
Колесников вперил в Нину Ивановну одинокий глаз, темневший из-под бинтов.
— Должен, — выговорил он с трудом. — Приказано — должен, иначе не могу.
— Что ты должен?
Но он не обратил внимания и на этот вопрос.
— Ты вчера сказала: не надо, опасно. Но я должен, пойми!
— Вчера?!
Боже мой! Но ведь он разговаривает не с ней! Даже, наверное, не видит ее. Он видит другую, воображаемую Нину — ту, которая всегда приходит к нему в бреду. С этой Ниной и продолжает непонятный, прерванный «вчера» разговор.
Колесников к чему-то прислушивался. К чему? К перешептыванию Нины Ивановны и медсестры, склонившихся над ним? К тиканью часов на подоконнике? Но он же не слышит ни тиканья, ни шепота! Он очень далеко отсюда…
Или он прислушивается к нарастающему шуму внутри — к пульсации крови? (Пульс под рукой Нины Ивановны все учащался.)
Внезапно одноглазый белый шар рывком приподнялся над подушкой.
— Шаги? Почему я не слышу шагов?
Какие шаги? Коридор пуст. И вокруг все тихо. Светает, но госпиталь еще целиком погружен в сон, будто утонул в недвижной светлой воде.
А! Шарканье дворницких метел. Первый звук пробуждающегося города. Он донесся с улицы через открытую форточку.
— Это дворники. Только дворники! Сейчас утро. Дворники подметают улицы.
Она спохватилась. Ведь мысли его не здесь, они в каком-то другом измерении. Неизвестно даже, что там: утро, день, ночь? И в этом недоступном для нее измерении почему-то стало очень тихо.
— Почему стало тихо? — спросил Колесников с заминкой. — Я не слышу шагов.
— Где?
— Наверху… Неужели он сбежал?
— Кто? — С отчаянием: — Но я же не знаю, о ком ты говоришь!
— Да, сбежал от меня. Они взяли его с собой в кузов.
— В какой кузов? — Сестре: — Шприц для укола!
Руки Колесникова прыгали по одеялу. Он вскинулся, порываясь куда-то бежать. Медсестра удержала его за плечи. Нина Ивановна сделала ему второй укол.