На реях судов взметнулись праздничные флаги расцвечивания. Видны дома городских окраин.
— А какой я фантазер был, Петрович! До Железных Ворот… Больше всего, знаешь, мечтал «свалиться на абордаж»! Видел себя стоящим у боевой рубки бронекатера с протянутой вперед рукой, может быть, даже окровавленной, наспех забинтованной. Совершал какой то подвиг, но обязательно на глазах командующего флотилией! И погибал, провожаемый громом орудийных залпов. Скажи, ну не глупо ли?
— По разному, Генка, можно войти в историю. — Петрович прячет улыбку, потому что пародирует приподнятый тон своего друга. — Можно вбежать на редане, подняв бурун за кормой, как вбегает в гавань торпедный катер! Но можно втянуться торжественно неторопливо, что в настоящее время и делает наш караван.
— Ну вот, опять остришь…
И БЕЛГРАД РАССТУПИЛСЯ ПЕРЕД НИМИ
В столицу Югославии передовые корабли вошли поздним вечером. Город высоких белых зданий и крутых спусков как бы расступился перед ними.
Кое где зажглись уличные фонари. Стало быть, держатся еще белградцы! Последние лопаты угля, наверное, добирают на своей электростанции.
Несмотря на позднее время, толпа встречающих колышется на пристани, набережной и улицах, прилегающих к Дунаю. Белградцы ждут давно. Задолго до появления первых кораблей стало известно, что непобедимая интернациональная бригада траления, преодолев небывалой плотности и длины минную банку, ведет караван с хлебом и углем для Белграда.
Дежурные с повязками на рукавах, взявшись за руки, сдерживают напор толпы. Над головами взлетают шляпы, мелькают платки.
— Живио! Русски моринарци, живио!
Стоя рядом с комбригом на командирском мостике, Кичкин поднимает на него полный мальчишеского обожания взгляд:
— Вас приветствуют, товарищ комбриг!
— Почему же именно меня? Нас всех.
— Нет, вас особо. Ведь это вы решили загадку Молдова Веке. Живио — иначе долгой жизни желают вам. Если столько человек желают — а их, смотрите, тысячи здесь, да что я, десятки тысяч, — значит, наверняка проживете сто лет!
Комбриг улыбается — рассеянно и снисходительно…
БЕЗУПРЕЧНЫЙ МИНЕР
Кичкин прикидывает расстояние до причалов. Еще, пожалуй, есть время дописать в уме несколько строк…
«Кажется, Ия, сейчас, на подходах к причалам Белграда, я понял наконец своего комбрига. Этого удивительной цельности характера человека, вначале, как ни странно, показавшегося мне не очень привлекательным. (Я много писал тебе о нем.) Так вот: он — безупречный минер! В этом его разгадка.
И он сам сделал себя таким. Терпеливо, год за годом обтесывал свой характер, как скульптор глыбу гранита. Отсекал без всякой жалости все лишнее, все, что могло помешать ему в труднейшей его работе, всякие эти, знаешь, никчемные сантименты, разные чувствительные финтифлюшки. Он подчинил свою жизнь одной цели — быть безупречным минером!
Прямолинейны! Ну и что ж! По моему, лучше быть прямолинейным человеком, чем каким нибудь там криволинейным…
Честно признаться, я был глуп. Я подходил к комбригу с поверхностными мерками. Многое представлялось в нем проявлением педантизма, солдафонства, скучной ограниченности. Какая чушь! Всегда, не правда ли, нужно ограничить себя в чем то второстепенном, стремясь достигнуть первостепенного, очень важного для тебя, насущно важного!
Я, к сожалению, до сих пор распылял свои усилия, мельчился, разбрасывался. Но с этим, поверь, уже покончено! Я прошел через Железные Ворота!
Однако речь сейчас не обо мне.
Мой комбриг, я думаю, не только ограничивал себя в чем то, он шел даже на жертвы, отбрасывал от себя бесхитростные радости, очень простые, доступные обыкновенным людям.
Интересно бы, например, узнать, может ли он любоваться морем, как любовался когда то, скажем, в детстве? Ведь с тех пор он побывал на дне моря — с глазу на глаз с немецкой неразгаданной миной.
А речной пейзаж? Получает ли комбриг наслаждение от простого речного пейзажа? Или по привычке у него неизменно возникает одна единственная тревожная мысль: не прячутся ли опасные мины под зеркальной гладью вод?
Кичкин украдкой косится на комбрига.
Узел морщин над переносицей у него завязался как будто еще туже. Но ведь так оно и должно быть: легко ли, просто ли дается подвиг?
И они, эти морщины, уже не исчезнут никогда. Даже сейчас не разгладились — врезаны в лоб грубым резцом судьбы.
Пожалуй, отчасти напыщенно звучит: резец судьбы. Ладно, в письмо Ийке не вставлять!