А в траве стоят принесенные дары — узкогорлые кувшины с вином и высокие корзины со снедью.
Низко свешиваются над головой огромные мохнатые звезды.
Без устали, жадно, нетерпеливо расспрашивают гости о Советском Союзе, сказочной стране, откуда прибыли военные моряки. Танасевич едва успевает переводить вопросы и ответы.
Наконец гости уходят. Кичкин, вымотавшийся за день до предела, засыпает мгновенно.
Кажется ему, только что закрыл глаза. Но вот уже кто то теребит за плечо. Кто это? А, вахтенный матрос!
— Приказывали разбудить, товарищ лейтенант!
Светает. С каждой минутой кусты, деревья, холмы делаются отчетливее, ярче. Все сбрызнуто дождем, который прошел недавно.
Еще через пятнадцать минут раздастся протяжный требовательный гудок. И снова однообразные бурые волны впереди, а трос звенит вибрирует за кормой, и вот — взрыв, столб воды вздымается и опадает!
К черту эти «когти», к черту!..
«Я ПОДАВЛЯЛ СВОЕ ВООБРАЖЕНИЕ»
За ужином кто то из офицеров сказал между прочим:
— Придем в Белград, обступят вас корреспонденты со всех сторон, товарищ комбриг. Хочешь не хочешь, а придется дать интервью о новом обходном фарватере на Дунае.
Комбриг нахмурился, пробурчал что то, потом оглянулся на Кирилла Георгиевича.
Это, кстати, относится тоже к числу его загадочных для Кичкина особенностей. Комбриг терпеть не может беседовать с корреспондентами.
Те, как известно, любят, чтобы с ними разговаривали охотно, выкладывали без задержки факты, да еще и пересыпали их шутками прибаутками, разными колоритными словечками, словами самоцветами, которые так весело заиграют потом в очерке.
Комбриг, однако, не таков.
Помнится, в Турну Северине, значит, еще до Железных Ворот, разогнался было к нему один военный корреспондент.
Разговор происходил в кают компании в присутствии Кичкина.
Увидев на столе раскрытый блокнот, комбриг, видимо, внутренне сжался и приготовился к сопротивлению.
— Я слышал, вы несколько лет назад в Севастополе принимали вместе с водолазом Викуловым участие в разоружении каверзной немецкой мины, — непринужденно начал корреспондент, не предвидя для себя впереди ничего плохого. — Не расскажете ли мне об этом для начала?
Кичкина зачем то вызвали на мостик. Вернувшись в кают компанию, он увидел, что обстановка здесь за короткий срок накалилась. Комбриг с недовольным, даже удрученным видом откинулся на спинку дивана. Корреспондент же, нервничая, постукивал карандашом по блокноту.
— Нет, вы о переживаниях, переживаниях своих расскажите! — с нажимом требовал он. — Ну, спустились, значит, вы под воду, увидели мину, а дальше? Что почувствовали? Вы же должны были что то почувствовать. Я почему то совершенно уверен в том, что у вас очень живое воображение. А ведь с ним нелегко в подобных случаях.
— Мне и было нелегко, — отвечал угрюмо комбриг. — Но я подавлял свое воображение.
— Допускаю. Но вы же думали! О чем вы, к примеру, думали, когда рассматривали первую горловину?
— О чем?.. О горловине.
Кичкин наклонил голову, пряча улыбку. Да, в этом ответе он весь, его комбриг!
Скрипнула дверь.
— А вот и Кирилл Георгиевич! — сказал комбриг с облегчением и поднялся из за стола. — Знакомьтесь. Мой начальник штаба. Поговорите ка лучше с ним. Кирилл Георгиевич — минер, севастополец и полностью в курсе насчет разоружения мины под водой. Он вам обо всем расскажет, причем, поверьте, гораздо лучше, чем я…
Несомненно, и сейчас, на подходе к Белграду, комбриг уже примеривается подставить вместо себя Кирилла Георгиевича на предстоящей встрече с югославскими корреспондентами.
Но почему происходит так? В чем причина столь упорного, почти непреодолимого нежелания говорить о себе?