История Византийской империи. Т.1: читать начало книги онлайн

В книге приведена превосходная библиография основных источников и современных исследований[81].

Второй том «Восточного мира» (Le Monde Orientale) был написан Ш. Дилем, Р. Гийаном (Guilland), Л. Икономосом (Oeconomos) и Р. Груссе (Grousset) под заголовком «Восточная Европа от 1081 г. до 1453 г.» (L'Europe Orientale de 1081 a 1453). Этот том был опубликован в 1945 году. Диль в сотрудничестве с Икономосом описал период от 1081 до 1204 года; Гийан представил историю Византии от 1204 до 1453 года; Груссе писал историю латинского Востока. Книга включает очерки по истории соседних народов, таких как болгары, сербы, турки-османы, о цивилизации Венеции и Генуи, о царстве киликийской Армении и латинских владениях на островах Греции. Книга является полезным и ценным вкладом в науку[82].

Хайхельхайм. В 1938 г. Фритц Хайхельхайм (Fritz Heichel-heim) опубликовал два объемистых тома по «Экономической истории античности от Палеолитической Эры до миграции германцев, славян и арабов» (Wirtschaftsgeschichte des Altertums von Pala-olitickum bis zur Volkerwanderung der Germanen, Slaven und Arabes). Сегодня особенно интересны две главы – восьмая «Время от Августа до Диоклетиана» и девятая «Поздняя античность от Диоклетиана до Ираклия как страж богатств Древней Цивилизации для будущего». Книга содержит весьма разнообразную информацию по социальным и экономическим условиям жизни империи в четвертом, пятом, шестом и седьмом веках. Все это, однако, представлено в неясной форме, так что книгой трудно пользоваться как источником информации. Книга написана тяжелым немецким стилем, но византийская ее часть заслуживает изучения и детальной рецензии специалистом-византинистом.

Амантос. Греческий ученый Константин Амантос (Αμαντος) опубликовал в 1939 году первый том «Истории Византийской империи» (Ιστορια του Βυζαντινου Κρατους). Работа охватывает время от 395 до 867 гг. то есть до начала Македонской династии. В начале книги Амантос дает прекрасную характеристику империи четвертого века, подчеркивая триумф христианства, основание Константинополя и германские вторжения. Это прекрасный образец работы с многочисленными важными замечаниями. Работа показывает, что греки наших дней серьезно заинтересованы не только в изучении классического времени и современной политики, но и в разработке истории средних веков Ближнего Востока, которые очень много значат для истории Греции. Второй том истории Амантоса, охватывающий период 867—1204 годов, вышел в 1947 году.

Острогорский. В 1940 году Георгий Острогорский, русский ученый, живущий теперь в Белграде, опубликовал на немецком «Историю византийского государства» (Geschichte des byzantinilphen Staates)[83]. Эта работа имеет первостепенное значение. В ней рассмотрен весь период византийской истории до падения империи. Г.А. Острогорский дает прекрасную картину развития Византии, начиная с шестого века. Ранний период истории империи, 324—510 гг., обрисован только кратко, в соответствии с планом Handbuch, в рамках которого сочинение Г.А. Острогорского было опубликовано. Текст снабжен весьма полезными и прекрасно подобранными примечаниями и ссылками. Книга дает хорошую, вызывающую доверие картину развития Восточной империи. Как показывает заголовок, основная задача автора заключалась в намерении показать развитие Византийского государства и его изменения под влиянием внутренних и внешних политических факторов. Хотя политическая история в этой книге и преобладает, однако социальные, экономические и культурные феномены принимаются во внимание. В качестве приложения к этому тому можно горячо порекомендовать прекрасную главу Г.А. Острогорского из первого тома «Кембриджской Экономической Истории Европы от упадка Римской Империи» (The Cambridge Economic History of Europe from the Decline of the Roman Empire) – «Аграрные условия в Византийской империи в Средние века» (Agrarian Conditions in the Byzantine Empire in the Middle Ages). Книга Г.А. Острогорского является прекрасным образцом научного исследования и совершенно необходима изучающему византийскую историю[84].

В 1947—1950 гг. были опубликованы три тома работы известного французского византиниста Л. Брейе (L. Brehier), умершего в октябре 1950 г., под заглавием «Византийский мир: I. Жизнь и смерть Византии; II. Учреждения Византийской империи. III. Византийская цивилизация» (Le Monde Byzantin: I. Vie et mort de Byzance; II. Les Institutions de l'Empire Byzantin; III. La Civilisation Byzantine).

Глава 2

Империя от времен Константина до Юстиниана Великого

Константин Великий и христианство

Культурный и религиозный кризис, который Римская империя переживала в IV веке, является одним из самых важных моментов, какие когда-либо переживала всемирная история. Древняя языческая культура столкнулась с христианством, которое, будучи признано Константином Великим в начале IV века, было объявлено в конце того же века Феодосием Великим религией господствующей, религией государственной. Могло казаться, что эти два столкнувшиеся элемента, исходя из совершенно противоположных точек зрения, никогда не смогут найти путей для соглашения и будут исключать друг друга. Однако действительность показала иное. Христианство и языческий эллинизм слились, мало-помалу, в одно целое и создали христианско-греко-восточную культуру, которая и получила название византийской культуры. Центром последней сделалась новая столица Римской империи – Константинополь.

Главное значение в деле создания нового положения вещей в империи принадлежит Константину Великому. При нем христианство впервые стало на твердую почву официального признания; в него прежняя языческая империя стала превращаться в империю христианскую.

Обычно обращение народов или государств в христианство происходило в истории на первых шагах их исторической жизни, их государственного бытия, когда прошлое таких народов не создало еще твердых, установившихся основ или создало некоторые основы в грубых, примитивных образах и формах. Переход в подобном случае от грубого язычества к христианству не мог порождать в роде или государстве глубокого кризиса. Не то представлял собой V век в истории Римской империи. Империя, обладавшая многовековой мировой культурой, достигшая совершенных для своего времени форм государственности, имевшая, таким образом, за собой великое прошлое, с идеями и воззрениями которого население сжилось и сроднилось, – эта империя, претворяясь в IV веке в государство христианское, т.е. вступая на путь противоречия с прошлым, а иногда и полного его отрицания, должна была пережить в высшей степени острый и тяжелый кризис. Очевидно, древний языческий мир, по крайней мере в области религиозной, более уже не удовлетворял народных потребностей. Народились новые запросы, новые желания, которые, в силу целого ряда сложных и многообразных причин, смогло удовлетворить христианство.

Если с моментом подобного исключительного по своей важности кризиса связывается какое-либо историческое лицо, сыгравшее в нем выдающуюся роль, то в исторической науке по вопросу о нем, конечно, появляется целая литература, стремящаяся оценить значение этого лица в данный период времени и проникнуть в тайники его духовной жизни. Для IV века таким лицом явился Константин Великий. Константин родился в городе Наисс (в настоящий момент – Ниш). Со стороны отца, Констанция Хлора, Константин принадлежал, вероятно, к иллирийскому роду. Мать его, Елена, была христианкой, ставшей потом Св. Еленой. Она совершила паломничество в Палестину, где, согласно традиции, она нашла Крест, на котором распяли Христа[85]. Когда в 305 году Диоклетиан и Максимиан, согласно установленному ими положению, сложили с себя императорское звание и удалились в частную жизнь, августами сделались Галерий на Востоке и Констанций, отец Константина, на Западе. Но в следующем году Констанций умер в Британии, и подчиненные ему войска провозгласили его сына Константина августом. В это время против Галерия вспыхнуло неудовольствие в Риме, где восставшее население и войско провозгласили императором, вместо Галерия, Максенция, сына сложившего с себя императорские полномочия Максимиана. К сыну присоединился престарелый Максимиан, принявший снова императорский сан. Настала эпоха междоусобной войны, во время которой умерли Максимиан и Галерий. Наконец, Константин, соединившись с одним из новых августов Лицинием, разбил в решительной битве недалеко от Рима Максенция, который во время бегства утонул в Тибре. Оба императора-победители, Константин и Лициний, съехались в Милане, где и обнародовали знаменитый Миланский эдикт, о котором речь будет ниже. Согласие между императорами продолжалось, однако, недолго. Между ними разгорелась борьба, которая привела к полной победе Константина. В 324 году Лициний был убит, и Константин стал единодержавным государем Римской империи.

Двумя событиями из времени правления Константина, имевшими первостепенное значение для всей последующей истории, являются официальное признание христианства и перенесение столицы с берегов Тибра на берега Босфора, из древнего Рима в «Новый Рим», т.е. Константинополь.

При изучении положения христианства в эпоху Константина исследователи обращали особенное внимание на два вопроса: на «обращение» Константина и на Миланский эдикт[86].

«Обращение» Константина

В обращении Константина историков и богословов особенно интересовал вопрос о причинах обращения. Почему Константин склонился в пользу христианства? Должно ли в данном случае видеть лишь акт политической мудрости Константина, который сматривал христианство как одно из средств для достижения политических целей, ничего общего с христианством не имевших? Или Константин перешел на сторону христианства путем внутреннего убеждения? Или, наконец, в процессе обращения Константина на него оказывали влияние как политические мотивы, как и его внутренние, склонявшиеся к христианству убеждения?

Главное затруднение в решении этого вопроса заключается в тех противоречивых сведениях, которые оставили нам в данной области источники. Константин в изображении христианского писателя епископа Евсевия, например, совершенно не похож на Коннстантина под пером языческого писателя Зосима. Поэтому историки, работая над Константином, находили богатую почву для привнесения в данный запутанный вопрос своих предвзятых точек зрения. Французский историк Буасье (G. Boissier) в своем сочинении «Падение язычества» пишет: «К несчастью, когда мы имеем дело с великими людьми, которые играют первые роли в истории, и пытаемся изучить их жизнь и отдать себе отчет в их образе действий, то мы с трудом удовлетворяемся самыми естественными объяснениями. Так как они имеют репутацию людей необыкновенных, то мы никогда не хотим верить, чтобы они действовали так же, как все. Мы ищем скрытых причин для самых простых их действий, приписываем им утонченность соображений, глубокомыслие, вероломство, о которых они и не помышляли. Это и случилось с Константином; заранее составилось такое убеждение, что этот ловкий политик захотел нас обмануть, что чем с большим жаром он предавался делам веры и объявлял себя искренне верующим, тем более пытались предполагать, что он был индифферентист, скептик, который, в сущности, не заботился ни о каком культе и который предпочитал тот культ, из которого он думал извлечь наиболее выгод»[87].

В течение долгого времени большое влияние оказывали на мнение о Константине скептические суждения известного немецкого историка Якоба Буркхардта, высказанные в его блестяще написанном сочинении «Время Константина Великого» (1-е изд. в 1853 г.). В его представлении Константин, гениальный человек, охваченный честолюбием и стремлением к власти, приносил в жертву все для исполнения своих мировых планов. «Часто пытаются, – пишет Буркхардт, – проникнуть в религиозное сознание Константина и начертать картину предполагаемых изменений в его религиозных воззрениях. Это – совершенно напрасный труд. Относительно гениального человека, которому честолюбие и жажда власти не оставляют спокойного часа, не может быть и речи о христианстве и язычестве, о сознательной религиозности или нерелигиозности; такой человек по существу совершенно безрелигиозен (unreligios)… Если он, хоть одно мгновение, подумает о своем истинном религиозном сознании, то это будет фатализм». Этот «убийственный эгоист», поняв, что в христианстве заключается мировая сила, пользовался им именно с этой точки зрения, в чем заключается великая заслуга Константина. Но последний давал определенные гарантии и язычеству. Какой-либо системы у этого непоследовательного человека напрасно было бы искать; была лишь случайность. Константин – «эгоист в пурпуровом одеянии, который все, что делает и допускает, направляет к возвышению своей собственной власти». Сочинение Евсевия «Жизнеописание Константина», являющееся одним из главных источников для его истории, совершенно недостоверно[88]. Вот в немногих словах суждение Буркхардта о Константине, не оставлявшее, как видно, никакого места для религиозного обращения императора.

Исходя из других оснований, немецкий богослов Гарнак в своем исследовании «Проповедь и распространение христианства в первые три века»[науч.ред.9] (1-е изд. в 1892, 2-е изд. в 1906 г.) приходит к аналогичным выводам. Изучив положение христианства в отдельных провинциях Империи и признавая невозможность определить число христиан в точных цифрах, Гарнак заключает, что христиане, будучи к IV веку уже довольно многочисленными и представляя собой значительный фактор в государстве, тем не менее не составляли еще большинства населения. Но, по замечанию Гарнака, численная сила и влияние не везде совпадают друг с другом: меньшее число может пользоваться очень сильным влиянием, если оно опирается на руководящие классы, и большое число может мало значить, если оно состоит из низших слоев общества или, главным образом, из сельского населения. Христианство было городской религией: чем больше город, тем крупнее – вероятно, также относительно – число христиан. Это было необычайным преимуществом. Но вместе с тем христианство проникло в большом числе провинций уже глубоко и в деревню: это мы точно знаем относительно большинства малоазиатских провинций и далее относительно Армении, Сирии и Египта, относительно части Палестины и также Северной Африки.

Разделив все провинции Империи на четыре разряда по степени большего или меньшего распространения в них христианства и рассмотрев данный вопрос в каждом из четырех разрядов, Гарнак приходит к заключению, что главный центр христианской церкви в начале IV века был в Малой Азии. Константин до своего отъезда в Галлию много лет жил в Никомедии при дворе Диоклетиана. Малоазиатские впечатления сопровождали его в Галлию и превратились в ряд политических соображений, которые привели к решительным заключениям: он мог опереться на твердые и сильные церковь и епископат. Праздный вопрос о том, одержала ли бы победу церковь без Константина. Какой-либо Константин должен был бы прийти; только с каждым десятилетием становилось бы легче быть тем Константином. Во всяком случае, победа христианства во всей Малой Азии была уже решена до времени Константина; в других же областях она была хорошо подготовлена. Не было нужды ни в каком особенном озарении, ни в каком небесном призыве к войне, чтобы осуществить на деле то, что уже было готово. Нужен был только проницательный и сильный политик, который бы в то же время имел внутреннее влечение к религиозным переживаниям. Таким человеком был Константин. Его гениальностью было ясное распознание и верное понимание того, что должно было случиться[89].

Как видно, в представлении Гарнака Константин является только гениальным политиком. Конечно, статистический метод для того времени, даже и весьма относительный, почти невозможен.

Но тем не менее теперь наиболее серьезные ученые признают, что при Константине язычество являлось преобладающим элементом в обществе и правительстве и что христиан было меньшинство. По вычислениям проф. Болотова и некоторых других, «может быть, ко времени Константина христианское население равнялось 1/10 всего населения; но, может быть, и эту цифру нужно понизить. Всякое же представление, что христиан было более 10% в массе населения, будет рискованным»[90]. В настоящее время меньшинство христиан в Империи при Константине признано почти всеми. Если же это так, то политическая теория в ее чистом виде относительно Константина и христианства должна отпасть. Политик не мог строить свои обширные планы, опираясь на 1/10 населения, которая, как известно, даже не вмешивалась в политику.

В представлении французского историка Дюрюи (Duruy), автора «Истории римлян», находившегося под некоторым влиянием Буркхардта, появляется при оценке деятельности Константина и религиозная сторона в виде «честного и спокойного деизма, который образовывал его религию». По словам Дюрюи, Константин «рано понял, что христианство по своему основному учению соответствовало его собственной вере в единого Бога»[91]. Но несмотря на это, политика у Константина играла преобладающую роль. «Подобно Бонапарту, старавшемуся примирить церковь и революцию, – пишет Дюрюи, – Константин задался целью заставить жить в мире, один рядом с другим, старый и новый режим, благоприятствуя, однако, последнему. Он понял, в какую сторону шел мир, и помогал этому движению, не ускоряя его. Слава этого государя заключается в том, что он оправдал название, которое начертал на своей триумфальной арке: quietis custos (страж покоя)… Мы попытались, – кончает Дюрюи, – проникнуть до глубины души Константина и нашли в ней скорее политику, чем религию»[92]. В другом месте, разбирая значение Евсевия как историка Константина, Дюрюи замечает: «Константин Евсевия видел часто, между небом и землей, вещи, которые никто никогда не замечал»[93].

Следует отметить две из большого количества публикаций, которые появились в 1913 году в связи с празднованием тысячешестисотлетия так называемого Миланского эдикта. Это «Kaiser Konstantin und die christliche Kirche», написанная Э. Шварцем (E. Schawrtz), и «Gesammelte Studien», изданные Ф. Дёльгером. Э. Шварц утверждал, что Константин «с дьявольской проницацельностью опытного политика реализовал важность, каковую имел союз с церковью для создания всемирной (unversal) монархии, которую он собирался построить, и он имел смелость и энергию создать такой союз вопреки всем традициям цезаризма»[94]. Э. Кребс (Е. Krebs) в рамках «Gesammelte Studien», изданных Дёльгером, писал, что все шаги Константина к христианству были всего лишь вторичными причинами ускорения победы церкви; основная же причина заключалась в сверхъестественной силе самого христианства[95].

Мнения исследователей в этом вопросе очень различаются. П. Баттифоль защищал искренность обращения Константина[96], а сравнительно недавно Ж. Морис, хорошо известный исследователь нумизматики времени Константина, попытался материализовать элемент чудесного в его обращении[97]. Г. Буасье отмечал, что для Константина как для государственного деятеля отдать самого себя руки христиан, которые были меньшинством в империи, было рискованным экспериментом; поэтому, раз он не изменил свою веру по политическим причинам, необходимо допустить, что он сделал это по убеждению[98]. Ф. Лот[99] склонялся к тому, чтобы принять искренность обращения Константина. Э. Штайн[100] выдвигал политические мотивы. «Величайшее значение религиозной потики Константина, – говорил он, – заключалось во введении христианской церкви в структуру государства». Он утверждал также, что Константин находился в некоторой степени под влиянием государственной религии зороастризма в Персии. А. Грегуар писал, что политика всегда первенствует над религией, особенно внешняя политика[101]. А. Пиганьоль говорил, что Константин был христианином, не зная этого[102].

Конечно, обращение Константина, обычно связываемое с его победой над Максенцием в 312 году, не должно рассматриваться как его истинное обращение в христианство. На самом деле он принял религию в год смерти. В течение всего своего правления он оставался «pontifex maximus»; воскресный день он иначе не называл, как «день солнца» (dies solis); а под «непобедимым солнцем» (sol invictus) обычно разумели тогда персидского бога Митру, культ которого пользовался громадным распространением на всем протяжении империи, как на Востоке, так и на Западе, и временами являлся серьезным соперником христианству. Известно, что Константин был сторонником культа солнца; но какое божество в частности почитал он под этим названием, в точности не известно; может быть, это был Аполлон. Ж. Морис заметил, что эта солярная религия обеспечила ему огромную популярность во всей Империи[103].

Недавно некоторые историки предприняли интересную попытку представить Константина более как продолжателя и исполнителя политики других, чем единственного поборника христианства. Согласно А. Грегуару, Лициний еще до Константина начал политику терпимости к христианству. Шенебек, немецкий историк, оспаривал мнение Грегуара. Он рассматривал Максенция как поборника христианства в своей части Империи, а также в качестве того, кто создал Константину модель для подражания[104].

Нельзя совершенно оставлять без внимания и его политические планы; последние также должны были сыграть роль в его отношениях к христианству, которое во многом могло ему помочь. Но, во всяком случае, не политические планы явились причиной обращения Константина; последний обратился к христианству в силу внутреннего убеждения, возникшего и окрепшего не под влиянием политики. В том-то и заключается гениальность Константина, что он, сам искренне сочувствуя христианству, понял, что в будущем оно будет главным объединяющим элементом разноплеменной Империи. «Он хотел, – как пишет кн. Е. Трубецкой, – скрепить единое государство посредством единой церкви»[105].

Обращение Константина связывается с известным рассказом о явлении на небе креста во время борьбы Константина с Максенцием, т.е. для объяснения причин обращения вводится элемент чуда. Однако источники об этом вызывают большие несогласия. Древнейшее свидетельство о чудесном знамении принадлежит христианскому современнику Константина Лактанцию, который в своем сочинении «О смерти гонителей» (De mortibus persecutorum) говорит лишь о полученном Константином во время сна вразумлении, чтобы он изобразил на щитах небесное знамение Христа (coeleste signum Dei)[106]. О действительном же небесном знамении, которое будто бы видел Константин, у Лактанция не говорится ни слова.

Другой современник Константина, Евсевий Кесарийский, дважды говорит о победе его над Максенцием. В более раннем произведении, в «Церковной истории», Евсевий лишь замечает, что Константин, идя на защиту Рима, «призвал в молитве в союзники Бога небесного и Его Слово, Спасителя всех, Иисуса Христа»[107]. Как видно, ни о сне, ни о каких знаках на щитах здесь не говорится. Наконец, тот же Евсевий в другом своем произведении, написанном лет двадцать пять после победы над Максенцием, а именно в «Жизнеописании Константина», дает, со слов самого императора, клятвенно подтвердившего свое сообщение, известный рассказ о том, будто Константин во время похода увидел над солнцем знамение креста с надписью: «сим побеждай» (τουτω νικα). Ужас объял его и войско. В ближайшую ночь явившийся Константину во сне Христос с крестом повелел сделать подобие его и с таким знамением выступить против врагов. Утром император рассказал о чудесном сновидений, призвал мастеров и, описав им вид явленного знамения, приказал приготовить подобное знамя[108], известное под названием labarum[109].

[81] В рецензии Э. Штайн замечает, что все серьезные критики с сожалением отмечают факт появления «Истории Византии» в серии Глотца (Revue beige de philologie et d'histoire, vol. XVII, 1938, pp. 1024—1044). Это утверждение не только несправедливо, но и неточно. См. протест Henri Gregoire: Byzantion, vol. XIII, 2, 1938, pp. 749—757, со ссылкой на хвалебную рецензию по поводу Диля, написанную Г. Острогорским на сербо-хорватском и переведенную Грегуаром. См. также рецензию А.А. Васильева: Byzantinisch-neugriechische Jahrbucher, Bd. ХIII 1 1937 SS. 114—119.

[82] Ш. Диль умер в Париже 4 ноября 1944 г. О работах Ш. Диля и их значении см.: V. Laurent. Charles Diehl, historien de Byzance; G. Bratianu. Charles Diehl et la Roumanie. – Revue historique du sud-est europeen, vol. XXII, 1945, pp. 5—36.

[83] Сочинение Острогорского представляет собой первую половину второго тома серии Byzantinisches Handbuch im Rahmen des Handbuchs der Altertertumswissenschaft, ed. W. Otto. Ни первый том, ни вторая половина второго тома этой серии никогда не публиковались. (А.А. Васильев не отметил того, что сочинение Г.А. Острогорского переиздавалось неоднократно и на разных языках. Второе немецкое издание работы вышло в 1952 г. в Мюнхене. Наиболее полным же, но и сильно переработанным, является последнее сербо-хорватское издание – «Исторща Византще». Белград, 1969. – Науч. ред.).

[84] См. рецензию Gregoire на Острогорского: Byzantion, vol. XVI 2 1944, pp. 545—555. См. по поводу этой книги интересные замечания: G. Rouillard. A propos d'un ouvrage recent sur l'histoire de l'Etat byzantin – Revue de philologie, 3e ser., vol. XIV, 1942, pp. 169—180.

[85] См.: H. Vincent. F.-M. Abel. Jerusalem. Recherches de topographie, d'archeologie et d'histoire. Paris, 1914, t. II, pp. 202—203.

[86] Что касается общих вопросов о том, что недавно сделано в разработке проблем, связанных с Константином Великим, см. очень полезную статью: Piganiol. L'etat actuel de la question Constantinienne, 1930/49 – Historia, vol. 1, 1950, pp. 82—96.

[87] G. Boissier. La fin du paganisme; l'etude sur les dernieres luttes religieuses en Occident au quatrieme siecle. Paris, 1891, vol. I, pp. 24—25.

[88] J. Burckhardt. Die Zeit Konstantin's des Grossen. 3. Aufl. Leipzig, 1898, SS. 326, 369—370, 387, 407.

[[науч.ред.9]] В соответствующем примечании в английской версии А.А. Васильев сообщает информацию о переводах работы А. Гарнака на английский.

[89] A. Harnack. Die Mission und Ausbreitung des Christentums in den ersten drei Jahrhunderten. 2. Aufl. Leipzig, 1906, Bd. II, SS. 276—285.

[90] В.В. Болотов. Лекции по истории Древней Церкви. СПб., 1913, т. III. с. 29.

[91] V. Duruy. Histoire des Romains. Paris, 1886, vol. VII, p. 102.

[92] Ibid., p. 86, 88, 519—520.

[93] Ibid., vol. VI, p. 602.

[94] E. Schwartz. Kaiser Konstantin und die christliche Kirche. Leipzig, Berlin, 1913, S. 2.

[95] E. Krebs. Konstantin der Grosse und seine Zeit. Gesammelte Studien, herausgegeben von F.J. Dolger. Freiburg, 1913, S. 2.

[96] P. Battifol. La paix constantinienne et ie catolicisme. 3-ieme ed. Paris, 1914, pp. 256—259.

[97] J. Maurice. Constantin le Grand: L'Origine de la civilisation chretienne. Paris, 1925, pp. 30—36.

[98] G. Boissler. Op. cit., vol. I, p. 28; H. Leclercq. Constantin. – Dictionnaire d'archeologie chretienne et de liturgie, vol. III, 2, col. 2669.

[99] F. Lot. La fin du monde antique et le debut du moyen age. Paris 1927, pp. 32—38.

[100] E. Stein. Geschichte des spatromisches Reiches. Wien, 1928, Bd. I, SS. 146—147. О работах Ф. Лота и Э. Штайна см. интересный комментарий Н. Бейнза: Journal of Roman Studies, vol. XVIII, 1928, p. 220.

[101] H. Gregoire. La «conversion» de Constantin. – Revue de l'Universite de Bruxelles, vol. XXXVI, 1930—1931, p. 264.

[102] A. Piganiol. L'Empereur Constantin le Grand. Paris, 1932, p. 75.

[103] J. Maurice. Numismatique Constantinienne. Paris, 1910, vol. II, pp. VIII, XII, LVI.

[104] H. Gregoire. La «conversion» de Constantin… p. 231—232; H. von Schoenebeck. Beitrage zur Religionspolitik des Maxentius und Constantin. Leipzig, 1939, SS. 1—5, 14, 22, 27.

[105] Е. Трубецкой. Религиозные и общественные идеалы западного христианства в пятом веке. М., 1892, т. 1, с. 2.

[106] Lact. De mortibus persecutorum, 44.

[107] Euseb. Hist. eccl, IX, 9, 2.

[108] Euseb. Vita Constantini, 1, 38—40.

[109] Загадка происхождения этого слова была разрешена Грегуаром – L'etymologie de «Labarum». – Byzantion, vol. IV, 1929, pp. 477—482. Это латинское слово laureum в значении signum или vexlilum. См. также в Byzantion, vol. XI, 1937 (указание страниц отсутствует. – Науч. ред.), и Byzantion, vol. XIII, 1939, р. 583. Этимология Грегуара выдвигалась также Валезием (H. Valois) в семнадцатом веке.