Встречи с амурским тигром: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Читателю непросто представить, как это страшно — видеть совсем рядом могучего дикого хищника, способного убить и растерзать в считанные секунды. А вокруг — безлюдные тайга и горы. Мало сказать, что здесь проявились беспримерная воля, выдержка и отвага, но еще и таинственный психологический феномен, в котором и сам Виктор не разобрался. Вполне возможно, его спасло НЕЧТО вроде фантомного двойника, которого мы носим в себе пожизненно. Этакого мыслящего астрального мозга… Или бессмертной души? Или подсознания с мудрым инстинктом самосохранения и опытом предков, умеющего в погибельные секунды действовать единственно верно и решительно?

…Он все так же глядел в глаза тигра и продолжал его убеждать прекратить забаву. Зверь наконец вроде бы внял его бессвязной речи, отвел глаза в сторону, обнюхал рюкзак, даже потер о него морду… И отступил на шаг. Потом прилег. А солнце тем временем село, и начало быстро темнеть. Ночью же человек почти слепнет, а тигр видит прекрасно. Уходить надо было любой ценой.

Но стоило Виктору снова попятиться, как тигр тут же встал и сделал шаг в его сторону. Когда он опять поскользнулся, но быстро вскочил, тигриная голова была в метре, причем на одном уровне, потому что полосатый находился выше его по склону горы. Что же делать, не бросить ли вражине рюкзак? Нет, лучше то, что в нем. Достал и кинул веревку — тигр ее обнюхал, взял в пасть и принялся старательно жевать, откусывая куски. Это его отвлекло, и он отпустил человека на пять-шесть метров. А вот меховая «душегрейка» заинтересовала зверя куда сильнее: взял ее в пасть и отошел в сторону. И пока он ее азартно теребил и рвал, Коркишко успел отойти метров на пятнадцать, приготовив тем временем меховые варежки и шерстяной шарф.

Разделавшись с «душегрейкой», тигр снова догнал человека, опять приблизившись к нему. Склон в том месте оказался особенно крутым. В безвыходном положении Коркишко соскользнул немного ниже, а тигр тотчас же прыгнул на то место, где он только что стоял. Виктор повернулся к преследователю лицом и машинально выставил перед собой рюкзак…

Ужаснейший миг. Самый страшный в этом долгом потоке страха. Но мало этого, зверь медленно заскользил в сторону человека, не удерживаясь на крутяке, и Виктору оставалось единственное — еще немного отступить. И все же тигр скатился почти к его ногам.

И вот так, шаг за шагом, уже в густых сумерках, человек и зверь оказались на ровном месте. И здесь в поведении тигра появились новые агрессивные устремления: он демонстративно скрадывал свою жертву на дистанцию уверенного прыжка. Затаивался, затем шел на полусогнутых лапах, низко пригнувшись к земле, то и дело припадая к ней.

Но неподалеку от речки он неожиданно отстал метров на двадцать, потом и вовсе исчез из виду. Виктор на радостях устремился к ней… Однако тигр вновь оказался в пяти шагах. Правда, через речку за человеком не пошел. Высоко подняв голову, он смотрел на него. Быть может, раздумывал над очередным туром своей жестокой забавы? Но в эти секунды донесся быстро приближающийся рев снегохода: обеспокоенный друг Коркишко мчался на розыски своего подозрительно припозднившегося спутника по таежным зоологическим скитаниям.

…Вдумаешься в смысл этого совершенно необычного происшествия и невольно усомнишься: могло ли случиться такое? Но ведь случилось. На другой день несколько человек тщательно обследовали место той единственной в своем роде драмы и по следам на снегу бесспорно установили: все произошло именно так, как рассказал Виктор. И еще выяснилось, что тигр был сыт: незадолго перед «игрой» он съел почти целую косулю.

А если бы он голоден был?

Однажды на многолюдном совещании по проблемам тигра я наблюдал за Коркишко, слушал его спокойное, рассудительное выступление. А в перерыве спросил:

— Так все и было, Виктор, во время той встречи с тигром? Глаза в глаза?

— Так и было, — ответил он, улыбнувшись удивительно открыто.

В осаде

На бурной горно-таежной реке это было, на Сихотэ-Алине, летом. Поднимались мы против течения на лодке с проводником-мотористом Изотом Ивановичем — шестидесятилетним крепышом. Однажды прихватили нас врасплох проливные дожди. Мы хотели было пересидеть их в палатке, но за сутки сами насквозь промокли и промочили все свое имущество. А с неба все било как свинцовой дробью, барабанило по скатам палатки, стучало по листьям, густо рябило воду. Мрачные, темные лохмотья туч опускались все ниже, и дальше полукилометра уже ничего не было видно. Утратив всякую надежду хотя бы немного обсушиться около палатки, мы быстро свернули наш табор, погрузились в лодку и устремились под потоками дождя к ближайшей охотничьей избушке, до которой было около тридцати километров.

Там стало легче: обсушились, обогрелись. А дождь все лил и лил, словно разверзлись хляби небесные, и ничего в этом мире кроме дождя не осталось.

К ночи мы стали было успокаиваться, как вдруг прямо над нашей избушкой совсем низко ослепительно вспыхнула молния, бросив в оконце и дверные щели яркие потоки света. Тут же оглушающе и раскатисто ахнуло, да так, что стены вздрогнули, печь пыхнула дымом, и чайник на ней зазвенел. Мы вскочили с нар и застыли, соображая, что к чему. А над крышей загрохотало еще сильнее, окно засинело мигающим электричеством, запахло гарью… Но вскоре грозовые тучи укатили за сопки, мы слушали их отголоски и посмеивались над своим испугом. А потом Изот Иванович угнездился на нарах поудобнее, приподнял на локте голову над подушкой и заговорил:

— Это разве страх! Вот расскажу я тебе, Серега, как можно совсем от него обмереть… Начал я как-то промышлять норку да колонка еще по первоснежью. А для удобства на берегу речной протоки разбросил палатку — маленькую такую, двухместную, в рост не подняться. Лежанка внутри, печка да угол для всякого барахла. Ночевки в ней устраивал на длинном переходе…

Припоминая события, мой спутник долго смотрел на беспрестанно мечущийся лепесток свечного огонька, наконец заскорузлыми пальцами смахнул с него обгоревшую нитку, свесил с лежанки ноги и продолжил:

— Я еще по чернотропу приметил, что ходит по моим тропам тигра. Ну и ходи себе, соображаю, ты меня не трогаешь, и я на тебя не покушусь. Ан нет, начала она нарушать таежные правила: сначала приманку стала вынимать из ловушек, потом енота в ней слопала, колонков принялась красть. Чую, промышляем мы с ней на одном участке, а чей он — не поймешь. Она-то, конечно, считала, что тайга ее, я же воровски влез в чужие владения. А тигры очень такое не любят, сердятся. Другой раз спиною чую, что глядит на меня полосатая, а обернусь — не вижу…

Перед ноябрем погода испортилась и враз похолодало. Вечер застал меня в палатке у протоки. Натаскал я дров, пошел с ведерком за водой. А снег повалил так густо, что на пять саженей вперед не видать. Иду по тропе, снегу на ней уже в два пальца. Да так спешил, что аж когда ведерко опустил в воду, соображать стал: а кто же передо мной по той тропе протопал и наследил? Чутьем насторожился, нутром почуял: что-то не так и не то… Иду назад, озираюсь и вижу: стоит тигра около тропы, здоровущая такая, в двух саженях, и глядит на меня в упор. Ко мне бочиной, голова задрана так, что чуть не сверху смотрит мне прямо в лицо. Я обмер, но как шагал, так и шагаю — вроде бы машина. Только помню, как сквозь вату подумал, что бежать в такое ненастье кроме палатки некуда, а был я в одной лишь кацавейке… И что же ты думаешь? Прошагал от нее — рукой достать было можно. Даже духом кошачьим в нос шибануло. А перед тем как нырнуть в палатку, оборотился и вижу: тигра медленно так шагает за мной, только голову, как котел здоровущую, опустила и озирает меня уже снизу. Хоть и зло, однако с интересом так озирает. А со страху я забыл, что ружье ведь на дереве висит…

Изот Иванович поворошил свою густую серебряную шевелюру, пригладил бороду, зачем-то опять стал поправлять свечу, хотя горела она исправно. Потом расстегнул ворот рубахи и снова его застегнул… Я понял, что взволнован старик воспоминанием, и чтобы дать ему успокоиться да собраться с мыслями, принялся расправлять мокрую одежду над печкой, подбросил в нее немного дров, долил чайник на вечернее чаепитие. А сам все жду продолжения истории.

— Садись, Серега, и слушай дальше, — заговорил он. — Нырнул я в палатку, застегиваю полы, а она глядит на меня ну совсем изблизи. Как я перетрухал, и передать нет слов. Да ить как не перетрухать: один, пурга, темень уже наваливается, ружье висит на дереве, а что стоит тигре меня хрумкнуть — пустяк один. Как теперь помню — руки трясутся, зубы стукаются, волосья под шапкой шевелятся, а все туловище что мурашами кусачими обсыпано, даже на пятках они… Кое-как застегнул палатку и стою на четвереньках, как обезьяна, соображать сквозь страх пытаюсь, а не соображается. Тут слышу снаружи: хрум, хрум, хрум — обходит, значит, зверина полосатая палаточку мою. Зашла сзади, почихала от духа дымовой трубы, да так почихала, что материя заходила. А с другой стороны зашла и встала. Чую, боком стала, а палатку шумно так обнюхивает… Я как стоял на четвереньках, так и задубел, аж челюсть от жути свесилась и в животе забурлило…

Я очень хотел, чтобы мой собеседник рассказал всю эту историю подробно, без утайки и стеснения, и стал его поддерживать:

— В тайге чего только не случается. Меня как-то шатун так напугал, что я…

— Да что шатун! — перебил меня Изот Иванович. — Я с ними сколько встречался, и бока они мне мяли этак, что в больнице валялся месяцами, но такого страху, как с тигрой, я никогда не переживал, потому как тигры на людей влияют особенно пугающе. Который слабый духом, так от одного следа тигриного обмирает. Но слушай дальше… Корячился я, корячился на четвереньках, аж все тело затекло, а тигра стояла, стояла да и легла рядом с палаткой, затихла, только хвостом нет-нет да и лупанет по материи. Палатка вздрогнет, а я еще шибче. Потом повздыхала этак шумно, как корова, и затихла, видно, вздремнуть ей захотелось рядом с человеком… А я стал замерзать: огня-то в печке еще не было, а снаружи совсем затемнело, и пурга все шибче и шибче гудит. Хоть помирай. Вот ведь какая жуткая история была. Себя не чуял, ум затуманило, а всего как свинцом залило…

Рассказчик смолк, зачем-то выглянул за дверь в непроглядно мокрую темень дождливой ночи. Затем взялся заваривать чай, осматривать подсыхающую одежду… Я уже не мог сдерживать нетерпение.

— Да сядь ты, Иваныч! Дальше-то что было?

— Ну, слушай, что было дальше. Темнеет, мерзну, дубею. Соображаю, что эдак и окочуриться можно. Боись не боись, а огонь разжигать надо. Подполз я к печке, как мышка, скрипнул дверцей и замер. А тигра поднесла голову к палатке и стала слушать… Там даже снег от ее дыхания растаял и двумя темными мокрыми пятнами на материи обозначился. И так мне вдруг захотелось ударить по этой морде топором или из ружья, да все это на улице… И знаешь, Серега, начала приходить злость, а страх стал помаленьку так отпускать. Принялся я дрова в печку запихивать смелее, смолянку подсунул, зажег. Когда труба густо задымила да завоняла, тигра, слышу, приподнялась, постояла, но отошла немножко и опять легла. Ну скажи ты мне, ученый человек, отчего она так нагло себя вела, а?

— Знаешь, Изот Иванович, в поведении тигров много странностей, — стал объяснять я. — То они так осторожны к людям, что увидеть их просто невозможно. А иной встанет поперек твоей дороги и хлещет хвостом. Или придет к зимовью и бесцеремонно разглядывает людей. Смелый это зверь, умный и осторожный. Человека не боится, но связываться с ним не хочет. Но та «тигра» была на тебя зла, потому что вторгся в ее владения. Вот и выживала тебя, и приметь, по-доброму выживала, хотя придавить могла, как мышку… Рассказывай дальше.