Встречи с амурским тигром: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тигриное презрение

Было время, работал я жарким августом все в тех же знаменитых уссурийских лесах. Древняя охотничья избушка, знакомая мне по прежним с нею свиданиям, чернела под пологом густой уремы неподалеку от речки. И оказалось на этот раз, что обосновалась здесь тигриная семья, густо истоптавшая речные отмели и берега. Она «оседлала» ближние звериные тропы и солонцы, и даже «присвоила» ту самую охотничью избушку. Судя по лежкам, мать укладывалась отдыхать на полу, а два ее уже крупных тигренка — на устланных сухой травой и хвоей нарах. И нисколько не задумывались они, очевидно, о том, что в открытую дверь в любую минуту мог заглянуть человек. Или просто не боялись такого случая? Может, загодя знали его исход?

Мне тогда крупно повезло: семья полосатых к моему приходу была где-то в других местах. Разжег я на дворике дымный костер для упреждения нежелательного столкновения, выгреб из жилья траву и прочий хлам и спалил его. Подмел, вымыл кипятком пол, нары и стол, хорошенько проветрил избу, изгоняя стойкий кошачий запах. А на закате солнца для пущей важности выпалил пару раз из ружья в вечернюю тишину и подбросил в костер побольше трухлявых чурок, чтоб дымили и чадили подольше и подальше.

Пробыл я тогда в окрестностях избушки пару недель и многократно убеждался: мои полосатые соседи и не подумывали покидать свой семейный участок, они лишь перестали заходить в занятую хозяином избушку, хотя их свежие следы вокруг нее я находил почти ежедневно.

Однажды я, нагнувшись с котелком к речушке, услышал, как совсем недалеко за спиною глухо лопнула ветка под явно тяжелой лапой, и в нос ударил крепкий тигриный дух. Я, покорный судьбе, втянул голову в плечи, и от жути мой рассудок помутился…

Знал я, что амурский тигр на людей без причин не нападает, хотя всегда опасен, да что может поделать это знание с мощью психического воздействия всесильного владыки уссурийской тайги…

Но занемела поясница, затекли ноги… А оставался я живым… И распрямился… И обернулся… И никого не увидал, не услышал, не учуял… Подумал: «Может быть, показалось?» Пошел, посмотрел и обнаружил всего в десятке шагов только что примятую траву и совсем свежую «колбасу» тигриного «автографа», положенную, наверное, в знак полного презрения к столь слабому двуногому существу, вся сила которого лишь в оружии.

Потом, успокаиваясь, с крепко стиснутым в руках котелком, я думал: «Каким же трусливым показался я в те мгновения этому полосатому совершенству! Каким глупым и слабым существом, лишенным и зрения, и слуха, и обоняния, а главное — того особого интуитивного чутья, без которого на вольных просторах делать нечего».

Через несколько дней пошел я в недалекий распадок с девственным лесом попытать счастья в поисках женьшеня. Шагаю беспечно звериной тропой, рассматриваю плечистые пышноволосые кедры, этакими могучими атлантами подпирающие знойное небо, красивыми рослыми березами-кариатидами в желтых пушистых чулках и зеленых платьях любуюсь. И мелкую узорчатую поросль папоротников затаенно разглядываю, мечтая заметить в ней ярко-красный кулачок ягод знаменитого корня жизни… Птицы щебечут, бурундуки посвистывают, белки прыгают, гудят комары. Струйки пота стекают со лба, взмокшая рубашка липнет к спине…

Справа, в метрах десяти, увидел черноту громадного шатра вывернутых корней кедра, и только подумал, что сотни четыре лет, или даже пять, посчастливилось прожить патриарху этих джунглей, как рядом с ним в полном безветрии подозрительно вздрогнула елочка-подросток… И еще раз качнулась… Я остановился — и деревцо замерло… Зашагал ускоренно дальше, пребывая в интуитивной уверенности, что совсем рядом прошел мимо тигра…

На обратном пути по этой же тропе вечерним часом усилиями воли и рассудка я скрутил в бараний рог свой страх и осторожно завернул к тому черному шатру корней свалившегося гиганта. Земля под его наклоненным козырьком была густо истоптана свежими следами тигрицы и двух рослых тигрят примерно полугодового возраста. А у той елочки, которая тогда качнулась, оказалась лежка взрослого зверя, явно за мной следившего.

Я живо представил, как затаившаяся здесь мать тигриного семейства внимательно и спокойно на меня взирает, и в ее пронзительных глазах было ко мне одно лишь высокомерное презрение, на что, думаю, оснований у нее было предостаточно.

Как профессионал я знал, что эта тигрица наблюдала за мной без злого умысла, и не столько из любопытства, сколько оберегая детей своих. Следила если и не ежедневно, то, во всяком случае, частенько. Не сомневался я и в том, что, не ведая того, не единожды проходил на расстоянии двух-трех ее возможных молниеносных прыжков, и каждый раз удивлял ее беспечностью, неосторожностью и легкомыслием.

Глядя, как я плетусь по лесу, обходя, а не перепрыгивая, валежины, как опускаюсь на четвереньки на крутом подъеме, как неумело, качаясь и оскальзываясь, перехожу речку, как совершенно беспечно и беззащитно разваливаюсь в траве или в тени дерева на отдых, она наверняка думала, что отпустила меня мать моя, освободив от родительской учебы и опеки, слишком рано, не обучив как следует премудростям самостоятельной таежной жизни.

Думаю, что только из полного пренебрежения ко мне эта тигрица в те часы, пока высматривал я красный кулачок женьшеня в зеленом лесном разливе, еще раз пришла к моей избушке и перед входом в нее оставила свидетельства презрения к моей персоне. А может быть, тем самым и предупредила: мол, способна придавить в любой момент, да строго соблюдает договор о ненападении, чего и от меня требует.

Полосатый забавляется

Мой давний друг Петя Остапенко, геолог по профессии, поведал как-то свою историю о таежном «свидании» с амурским тигром. Она меня не поразила, не удивила и не побудила к сомнениям, но запечатлелась в памяти так крепко, будто я и сейчас слышу голос друга, его спокойный и обстоятельный рассказ.

— Мне надо было взять пробы грунта и воды с большого природного солонца на Бикине. Заночевал я в зимовьюшке, что было в пяти километрах, а на солонец пришел еще до полудня. Побродил вокруг, поудивлялся, как много на него всякого зверя ходит. Представляешь, выеден в земле котлован в человеческий рост и в полгектара площадью. Тропы к нему со всех сторон наторены почти по колено. А следов, свежих и всяких, полным-полно. На окраине поляны, примыкавшей к карьеру, была устроена сидьба. На ясене. Толстое такое дерево, площадка из жердей в развилке кроны метрах в двенадцати над землей, а по стволу палки поперечно набиты, чтоб залезать.

По всему видно было, что и промысловый люд на этот солонец ходит, а раз так, должна быть где-нибудь недалеко избушка. Осмотрелся, подумал и решил: будь я охотником, соорудил бы ее вон в том ельнике по ключу, метрах в трехстах. Не поленился сходить туда и действительно нашел там такую полуземлянку, хитро и старательно устроенную в косогоре. Нары, столик, печурка… Оконце в газетную четвертушку. Всякие охотничьи принадлежности развешаны и разбросаны. Котелок, кастрюля, чайник, по паре мисок, ложек и кружек. Сухо, прохладно. А день был жаркий и душный, я вспотел, устал и, понятно, присел отдохнуть, потом прилег и незаметно задремал…

За пробами пошел часа через полтора. Отправился налегке, оставив в избушке и рюкзак, и ружье. После отдыха благостно было на душе и легко. Шагаю по тропе и легкомысленно посвистываю… А когда стал проходить поляну, из-под ветерка справа в нос мне шибанул резкий такой дух, звериный. Привык я к обычным лесным запахам из хвои, смолы, листьев всяких, трав и цветов, а тут… Повернул голову и остолбенел: в каком-нибудь десятке метров, не дальше, сидит по-собачьи тигриная громадина и глазеет на меня с любопытством. У тебя когда-нибудь кровь в жилах леденела? Коленки тряслись? Волосы на голове вставали дыбом? Значит, нет надобности пояснять, что бывает при страхе.

Ну, думаю, вот и мой смертный час настал. Все. Хана. И костей не найдут. А тут еще как зевнул этот зверина, как раскрыл пасть свою розовую и клыкастую, как шамкнул челюстями, так сердце мое и замерло, и ноги совсем подкосились. А сам с перепугу о чем попало думаю. Удивляюсь: белый-то какой тигр, скажи кому — засмеют. Это потом я узнал, что у него низ тела белый, а повернут он был ко мне как раз брюхом… Усищи такие жесткие и растопыренные, да вздрагивают, как будто ухмыляется, наглец, над моим страхом.

Но тут я обратил внимание, что моргает зверь спокойно и даже лениво. Значит, думаю, не во зле хищник. Хотел бы задавить меня — уже испустил бы я дух свой. Стало быть, есть у меня серьезные шансы на спасение. И оглянулся вокруг в поисках тех самых шансов.

До ясеня с сидьбой метров двадцать было, вот я к нему и попятился. Тихонечко так. Соображаю, что от хищника бегать опасно. А тигр сразу уловил, что я удирать собрался, и совсем, гад, залюбопытничал, даже пасть приоткрыл от интереса. Видно, тоже впервые ему приходилось разглядывать человека в такой близи… Отошел я метров на десять, а он встал — и за мной. Словно подкрадывается. Голову ко мне вытянул, шагает медленно и плавно, а то постоит с приподнятой передней лапой, как легавая на стойке, потом опустит ее осторожно, будто на битые бутылки у заброшенных таежных баз. А я все задним ходом… Когда добрался до ясеня — влез на него, как обезьяна, оглядываясь на супостата через плечо. А тот несколькими игривыми прыжками подскочил и наблюдает, как я карабкаюсь. Удивленно так смотрит, дескать, что за невидаль, с чего это двуногий так ретиво по деревьям лазает?

— А скажи-ка, успел бы он тебя ухватить, когда ты на дерево только начал взбираться? — спросил я.

— Запросто. Но это я потом понял. Тигр просто любопытничал. А тогда страх все затмил… Забрался я на сидьбу, отдышался, лег на живот и смотрю сверху. А зверь постоял, обошел дерево вокруг, не спуская с меня глаз, и опять сел по-собачьи. А через несколько минут лег, поглядывая на меня: вроде бы сторожить собрался. Сверху-то он рыжим-прерыжим оказался, в черных поперечинах. Хвост до половины тоже рыжий, а дальше — белеет, и черные кольца по нему. Им он небрежно пошевеливает, в основном самым концом, который, как живой уголек, в зеленой траве играет…

Спокойно полежав, вальяжно распластав зад и вытянув передние лапы, полосатый опустил голову на них и вроде задремал: видать, надоело ему забавляться. Однако стоило мне пошевелиться, как он поднимал башку свою и сверлил меня взглядом. Ну, думаю, тут мне и околевать.

Но через час тигр, похоже, стал и в самом деле терять ко мне интерес. Сел, начал облизываться и умываться — ну точь-в-точь как домашняя кошка. Отошел метров на пять, прилег и принялся внимательно слушать лесные шорохи и звуки да на солонец поглядывать. Но и на меня нет-нет да зыркнет. Потом он что-то учуял и начал подкрадываться к карьеру. Ну прямо как в кино. Видеть, как тигр крадется, это же удивительно! Однако как вспомнишь, что он держит тебя в осаде, снова страх обуревает. Нет-нет да подумаю: дальше-то что делать? Солнце уже вовсю катит под уклон. Спасение свое я видел в избушке, где оставил ружье, но ведь до нее триста метров… Когда-то я стометровку пробегал за двенадцать секунд, а четыреста — за минуту с хвостиком. Но таежная тропа — не стадион, а тигр, я это знал, — как молния.

Когда он прилег на краю солонцового карьера и все свое внимание сосредоточил на нем, я решился — будь что будет! — бежать к избушке. Но стоило мне заскрипеть жердями, как зверь обернулся и привстал. Я опять лег, чуть не плача. А вражина, как назло, возвратился и снова устроился под моим ясенем. Сперва задремал, положив голову на лапы, потом позевал и завалился на бок. Уже в дреме повернулся на спину и дрыхнет кверху пузом, полусогнутые лапы над мордой сложил… Видно, самец это был, в расцвете лет, большущий. Наверняка центнера на три потянул бы. И жутко красивый!

К вечеру солнце начало краснеть, и мой «друг» изволил проснуться. Потянулся, зевнул, умылся на кошачий манер, уже лишь изредка и равнодушно поглядывая на меня. Потом встал и твердым шагом пошел к ключу — пить, должно быть, захотел. И только он скрылся в кустах, я стал быстро спускаться, поглядывая в сторону тигра. Коснувшись земли и убедившись, что его не видно, я тихо, но быстро, ступая на носки, двинулся по тропе, а метров через пятьдесят бросился во весь дух. Оленем прыгаю через валежины, едва успеваю увертываться от сучков… Никогда так не бегал ни до, ни после тех незабываемых событий.