— Девочку я у тебя, милая, заберу. Не та у нее болезнь, чтобы лечить своими средствами.
— Ой, да как же? Она же слабенькая, куда ей в больницу? — Марфа считала больницу второй бедой после тюрьмы.
Доктор заявил, что это не просто больная девочка, а контуженная на войне и должна лечиться в военном госпитале.
Но и Марфа была не такова, чтобы уступать свое, кровное.
— Да вы что, да как это можно? Вы почитайте, что мне мужик с войны пишет! Вот, глядите, только что отплясала за него перед почтарем. Свеженькое! — И развернула перед очками военврача исписанный химическим карандашом заветный треугольничек.
— Очень рад, — улыбнулся доктор, — хорошо, когда солдат сам о себе пишет!
— Нет, вы почитайте!
Доктор, уступая ее настойчивости, прочел и рассмеялся:
— Ваш муж утверждает, что вынес из-под бомбежки, завернув в свой ватник, безногого мальчика, И звать его Панас! А тебя как зовут? — обратился он к девочке по-русски.
И она радостно крикнула:
— Галочка!
Марфа так ладонями и всплеснула:
— Что же ты раньше-то молчала? Ой и до чего же хорошенькое имечко. Нет-нет, с таким красивым именем я девочку и совсем не отдам! Да как же вы в толк не возьмете — а еще доктор, — что материнская ласка для ребенка целебней всех ваших лекарств!
— Но ведь это же не ваша дочка.
— Что вы говорите? Я ее чуть живую из саней выхватила, от мороза спасла, от смерти избавила!
Что же, это не моя дочка, не мой ребенок теперь? — еще и еще начала его совестить по-эрзянски. Военврач второго ранга только очки поправлял, потом, вытерев проступивший на лбу пот, сказал миролюбиво:
— Ну ладно-ладно, вот вылечим, на ноги поста-им, и забирайте ее себе на здоровье. Только если на согласится у вас жить, эта Галочка.
— Да как же не согласится? — вскинулась Марфа. — Что, наш дом хуже других, что ли? Полная чаша… И курочки свои, и молочко козье, а вон и поросеночек на откорм взят. Сами видите.
— Вижу, чересчур полная, — усмехнулся доктор, — и ребята и поросята — все вместе. И лоханка с отбросами посреди жилья!
— Какие же это отбросы, это козье пойло. — Марфа подозрительно посмотрела на ребят.
Мика смутился и показал кулак Сандрику.
А доктор продолжал свое:
— Достатков у вас хватит, чтобы лишнего ребенка содержать. Да ведь не только в сытости дело. Девочка эта городская, привыкла жить в других, культурных условиях. Спать — в своей кроватке, а вы ее— на груду проса. Привыкла есть из отдельной тарелки, а у вас общая чашка. Да и вся живность эта должна быть не в доме, а в хлеву!
— В такие-то морозы? — всплеснула руками Марфа. — Жалости у вас нет, доктор!
— Ну вот, — не обидевшись, сказал военврач, — если вы создадите ребенку нормальные условия, тогда — пожалуйста…. Мы согласимся отдать девочку и даже двух в придачу!
Широкие щеки матери залил румянец.
Обиделась, что доктор упрекнул ее в некультурности. Она таких упреков и от мужа не слыхала. А Григорий Учайкин был культурный человек. Он и газеты выписывал, и в горницу только в носках ходил, сняв сапоги. И радио хотел в дом провести, да война помешала.
Ничего она больше не сказала. И даже ни словечком не возразила, когда явилась медицинская сестра — женщина в солдатской одежде и, закутав Галочку в принесённое с собой ватное одеяло, увезла девочку в военный госпиталь.
В избе сразу стало не то что пусто, а как-то неинтересно. Даже не так обрадовала, как прежде, отцовская фронтовая весточка. Марфа примолкла, сердито стуча чугунами и ухватами.
И Мика молчал. И Кудлай из-под стола не решался вылезти, виновато помахивая хвостом. И Сандрик до тех пор ныл и капризничал, пока не получил крепкого шлепка.