Я обернулся и посмотрел на мать. Ее лицо изменилось. В нем была боль.
— Не говори так с ним, Ник… это нечестно… несправедливо. Он столько для тебя сделал, Ник. Ты…
На две, может быть, три секунды на лице ее было замешательство. Оно сбросило чуждое выражение. В глазах появились слезы и блеснула какая-то теплота — даже узнавание.
— Ох, Ник… Ох! Что мы натворили? Господи Боже, что мы натворили?
Это было выражение лица человека, который проснулся в незнакомом месте. Глаза ее бегали, как будто в первый раз она увидела этих людей.
— Ник, как мне жаль! Бедный Джон… Мы… — Она сжала кулаки, глаза зажмурились. — Это было так… так неповторимо. — Она улыбнулась, не открывая глаз. — Так неповторимо. Так чудесно. Так восхитительно.
Глаза открылись, и это чужое спокойствие в них вернулось. Лицо стало холодным.
За мной раздалось посвистывание. Папа сидел, припав к брезенту, и насвистывал. При этом он задрожал. Глаза его забегали, как у перепуганного зверька в капкане.
Насвистывал он рождественский гимн «Счастливого вам Рождества». Когда мы были маленькие, он его свистел в рождественское утро как сигнал подниматься и открывать подарки.
И сейчас он его насвистывал, выдувая пар сквозь дрожащие губы в ледяной воздух. Я ощущал, что какая-то часть нормального человека еще осталась за этой личиной сумасшедшего. Тяжесть его безумия была слишком велика, чтобы он мог сказать что-то осмысленное пусть даже те несколько секунд, что смогла мама. Он пытался все сказать этим мелодичным свистом.
Разум сверкнул у него в глазах, как дальний свет на том конце страны безумия. На какой-то момент он ясно понял, что он сделал, убив Джона, в какой пучине сумасшествия сейчас обитает.
И снова безумие взяло верх, выключив свет разума. Он перестал свистеть, поднял лицо ко мне и глядел, глядел, глядел…
Я сел на какой-то ящик, чувствуя полную пустоту — холодную, плачущую пустоту, которую не могла бы заполнить вся вселенная.
И сидел под сухим взглядом кукол чревовещателя, которые не были куклами.
Потом мне натянули на голову мешок и связали.
Они хотят бросить меня в воду и утопить?
В тот момент мне было глубоко плевать.
Я слышал, как они движутся по судну. Потом меня подняли чьи-то руки и пронесли по всей барже.
Никто не сказал ни слова. Я слышал только свое дыхание — ровный и мертвый звук.
Меня снесли с баржи и несли минут, может быть, десять. Потом привязали к дереву. Я ничего не видел, кроме точек света, пробивающих ткань мешка.
И стало тихо.
Я ждал долго, очень долго.
Будут меня бить палками или кидать камни на голову? Они проголодались и сейчас складывают костер?
Я стоял и дрожал, пока ноги не подогнулись и я не повис на веревках.
Наконец я принял решение. Если они меня убьют, значит, убьют. Но я хочу видеть солнечный свет.
Когда я вертелся в веревках, как последователь Гудини, меня никто не тронул. Я вывернулся из них, потом из мешка.
И сел на лесную подстилку. Ни души не видно.
Я нашел дорогу обратно к каналу. Баржа ушла.
Еще полчаса или около того я пытался за ней идти, но не знал, в какую сторону ее повели.
Наконец я повернулся спиной к каналу и пошел глубже в лес. Я снова был один.