— Но если ты не слушаешься…
— Я не лошадь, чтобы слушаться…
— Миша! — вскричала учительница, но Миша сердито продолжал:
— Я не могу учиться и думать обо всём и всё записывать…
Он мог бы сказать ещё многое, но вошла горничная и сказала, что его зовёт папа.
— Слушай-ка, брат! — заговорил папа, придерживая ладонью усы, чтобы они не шевелились, а в другой руке зажав Мишину тетрадку, — поди-ка сюда!
Папины серые глаза светились весело, а мама лежала на диване, уткнув голову в кучу маленьких подушек, и плечи её дрожали, как будто она смеялась.
«Не накажут», — догадался Миша.
Папа поставил его перед собой, сжал коленями и, приподняв пальцем Мишин подбородок, спросил:
— Ты капризничаешь, да?
— Да, капризничаю, — сознался Миша.
— А зачем это?
— Так.
— Ну, всё-таки зачем?
— Да я не знаю, — сказал Миша, подумав. — Ты не обращаешь на меня внимания, мама тоже не обращает, и учительница тоже… нет, она не тоже, — она пристаёт!
— Ты обиделся? — тихонько спросил папа.
— Ну да, обиделся, конечно…
— А ты не обижайся! — дружески посоветовал папа. — Это не я тебя обижаю и не мама, — видишь, она хохочет тихонько, валяясь на диване? И мне тоже смешно, да я уж потом похохочу…
— А почему смешно? — спросил Миша.
— Я тебе скажу почему, только после.
— Нет, почему? — настаивал Миша.
— Да, видишь ли, ты у нас очень смешной!
— Ну-у, — недоверчиво сказал Миша.
Папа посадил его на колени себе и сказал, пощекотав за ухом:
— Давай говорить серьёзно, ладно?
— Ладно, — согласился Миша и нахмурил брови.
— Никто тебя не обижал, это плохая погода обижает тебя, понял? Была бы хорошая погода, солнце, весна, ты бы гулял, и всё было бы хорошо! А в дневнике ты чепуху написал…
— Сам велел, — сказал Миша, пожимая плечами.
— Ну, брат, чепуху писать я тебя не просил!
— Может, не просил, — согласился Миша. — Я уж не помню. А у меня чепуха вышла?