Нина (тревожно). Вы думаете, что у него серьёзно, да?
Жан. Последняя женщина, — вот что я думаю! А вы…
Нина. Пожалуйста, оставьте меня в покое! Что за тон у вас?
Жан. Я сказал — я циник, и — кончено!
Нина. Но — как же Ладыгин?
Жан. Уж не знаю как. Это меня не интересует… Нисколько!
Нина. Так откр[ойте] ему глаза.
Жан. Не угодно ли вам взять на себя это приятное дельце?
Нина. И возьму!
Жан. И возьмите!
Нина. Жанчик, вы знаете, как я отношусь к вам, — вы не должны допускать…
Жан. Эх, что там! Если б моя воля, я завтра же подстроил бы ей такую пакость, что — слоны ахнут!
Нина. Я говорю вам — вы не должны.
Жан. Оставьте. Знаю я, что должен и чего не должен. Воспитывать человека чуть не тридцать лет, а тут вдруг является герцогиня из Чухломы… и — пожалуйте!
Верочка (глядя к морю). Дядя Жан, ужин готов.
Жан. Прекрасно. Идёмте, позовём их.
(Верочка садится на скамью за кустами. Идут Ольга и Ладыгин.)
Ладыгин. Я не понимаю этого.
Ольга. Чего вы не понимаете?
Ладыгин. Я вас люблю, я страстно желаю вас, а вы капризничаете.
Ольга (смеясь). Вы называете это — каприз, и только.
Ладыгин. Ну да, а — как же? Уверяю вас, что я вообще очень нравлюсь женщинам, — они меня любят, а тут вдруг…
Ольга. А вы умеете любить, да?
Ладыгин. Господи, — какой странный вопрос. Я не мальчишка, не старик.
Ольга (смеётся). Вы очень просто понимаете любовь, удивительно просто!
Ладыгин. Я же не… этот, не… как это?
Ольга. Не — кто?
Ладыгин. Ну, вы знаете! Я забыл слово… имя.
Ольга. Робинзон Крузо?
Ладыгин. Нет, — при чём тут Робинзон Крузо, если дело идёт о женщине. Другое.