— Да… Я изъездил всю Европу. Исколесил, можно сказать.
Безмолвное лицо Марии Николаевны, обращенное в мою сторону, так будто бы и кричало: «Кто больше? Кто больше?!»
Я решил закопать этого наглого туристишку в землю, да еще и камнем привалить.
— А вы (ехидно спросил я) в Струцеле были?
— Ну, как же! Два раза. Только он мне, знаете ли, не особенно понравился…
— Кто?
— Струцель.
— А вы знаете, — отчеканил я. — Струцель — это вовсе не город. Это слоеный пирог с медом и орехами.
Молоток аукциониста уже повис в воздухе, чтобы ударить в мою пользу, чтобы тем же ударом заколотить этого слизняка в гроб, но… наглость его была беспримерна:
— Благодарю вас, — холодно ответил он. — Я это знал и без вас. Но вам, вероятно, неизвестно, что пирог назван по имени города. Может быть, вы будете утверждать, что и города Страсбурга нет только потому, что существует страсбургский пирог?! Да-с, Мария Николаевна… В этом Струцеле (Верхняя Силезия, 36 000 жителей) я даже имел одну замечательную встречу, о которой я вам расскажу когда-нибудь потом, когда мы будем вдвоем…
Я был распластан, распростерт во прахе, и колесница победителя проехалась по мне, как по мостовой…
— Значит, вы хорошо говорите по-немецки? — приветливо спросила Мария Николаевна.
— Ну да. Как же! Как по-русски.
«А не врешь ли ты, братику?» — подумал я и вдруг стремительно наклонился к нему:
— Ви филь ур, мейн герр?.. — А? Чего? — растерялся он.
— Это я вас по-немецки одну штуку спрашиваю. А ну-ка, ответьте: «Ви филь ур, мейн либер герр?»
Он подумал минутку, выпрямил свой стан и сказал с достоинством, которого нельзя было и подозревать в нем:
— Видите ли что, молодой человек… Хотя я действительно говорю по-немецки, как по-русски, но с тех пор, как Германия, привив России большевизм, погубила мою бедную страну… я дал обет… Да, да, милостивый государь! Я дал обет не произносить ни одного слова на этом ужасном языке…
— Так вы ответьте мне по-русски…
— Постойте, я не кончил… я дал обет не только не говорить на этом языке, но и не понимать этого языка!.. О, моя бедная страна!..
— Неужели вы так любите Россию? — сочувственно спросила растроганная Мария Николаевна, и ее нежная ручка ласково легла на его лапу…
«Кто больше?!» — вопил невидимый аукционист, а у меня нечем было покрыть: я обнищал.
В это время с небес донесся до нас шум мотора, — и прекрасный, изящный, похожий на стрекозу аэроплан бросил легкую тень на дорогу впереди нас. (О милый, так выручивший меня аэропланчик!.. Если бы у тебя был ротик и если бы это было возможно, я поцеловал бы тебя…)
Все мы задрали головы и стали с интересом следить за эволюциями легкокрылой стрекозы.
— Вы когда-нибудь летали? — обратилась Мария Николаевна… конечно, к нему! Не ко мне — а к нему.
— Я? Всю немецкую войну летал. Ведь я же летчик.
— Что вы говорите! Ах, как это интересно. И вы встречали когда-нибудь в воздухе вражеский аэроплан?
— Я? Сколько раз. Даже в драку вступал.
— Расскажите! Это так интересно… (Руку свою она так и забыла на его лапе.)
— Да что ж рассказывать? Как-то неловко хвастать своими подвигами.