Короче говоря, в тот момент ему просто было любопытно, хватятся они своего хлороформа или не хватятся. Они не хватились; потом у них с Ольгой как-то вдруг возник спор, куда пойти ужинать, и за этим спором он совсем позабыл об украденной склянке, а когда вспомнил, вынимать ее из кармана было поздно: момент, когда это можно было превратить в шутку, остался далеко позади. Ольга на него дулась, и ему не хотелось усугублять ситуацию, признаваясь в бесцельной и, по большому счету, довольно глупой выходке. Потом у него вдруг разыгралась фантазия: он представил, как они с Ольгой возвращаются домой, он подходит к ней, все еще продолжающей дуться, со спины и прижимает к ее лицу обильно смоченный хлороформом платок. Она бьется, пытаясь вырваться, испуганно мычит, а потом перестает сопротивляться, и он берет ее, бесчувственную, на руки и несет в спальню…
Вот об этом писать, пожалуй, не стоило, тем более что осуществить свою фантазию он так и не отважился. Пузырек с хлороформом долго болтался дома, перекладываемый из одного тайника в другой, пока Александру это не надоело и он не увез дурацкую склянку в загородный дом. Кстати, он до сих пор не понимал, почему привез ее сюда, а не выбросил в мусоропровод. Неужели замысел как заноза уже тогда сидел у него в подсознании?
Подумав, он решил обойтись без лишних подробностей: описание кражи хлороформа получилось бы чересчур длинным и, главное, не имеющим никакого отношения к сюжету задуманного рассказа. Он хотел написать о человеке — неглупом, тонком и, по большому счету, очень неплохом, — совершающем убийство на почве ревности, и рассказ о глупой неудавшейся шутке нарушил бы цельность создаваемого образа. Если написать все как надо, можно заставить читателя хотя бы отчасти сопереживать убийце; но если убийца при этом еще и дурак, сочувствовать ему никто не станет. Ведь что такое сопереживание? Человек замечает в характере героя сходство со своим собственным характером и думает: да, я бы тоже так смог, если бы очень захотел. А если герой обнаруживает явные признаки глупости, читатель от него подсознательно отталкивается, — опять же, потому, что видит в герое себя и не хочет выглядеть дураком даже в собственных глазах (хотя в глазах окружающих он, как правило, именно так и выглядит).
… До темноты он, разумеется, не управился. Ему пришлось просидеть за компьютером всю ночь, в неимоверных количествах поглощая черный кофе и куря сигарету за сигаретой. Пепел сыпался на клавиатуру, строчки плыли и двоились перед глазами, но он продолжал упорно сидеть на шатком скрипучем табурете, неистово барабаня по клавишам, пока небо над лесом не порозовело. Тогда Александр поставил последнюю точку, ненадолго задумался, выдумывая очередной псевдоним, и подписался внизу, под последней строкой рассказа: «Д. Горячев». Ему хотелось прямо сейчас распечатать текст и поехать на почту, но он решил отложить это на потом: сначала рассказ надлежало как следует вычитать, чтобы редактор не придрался к орфографии. Сейчас, после суток непрерывной работы, сил на это у него уже не осталось. Мрачное вдохновение, в приливе которого он на одном дыхании написал рассказ, исчезло без следа, оставив после себя лишь звенящую пустоту во всем теле. Александр на всякий случай скопировал файл с рассказом на дискету, выключил компьютер, добрел до кровати и, не раздеваясь, повалился лицом в подушку. На душе у него впервые за прошедшие с момента ссоры с Никой дни было спокойно. Внутри, правда, все еще болело, но где-то очень, очень глубоко — так глубоко, что на это можно было не обращать внимания.
Глава 3
Ника принесла с кухни поднос с кофе, поставила его на придвинутый к изголовью дивана столик и присела на краешек постели, испытующе глядя на Юрия. Филатов наблюдал за ней сквозь опущенные веки, старательно притворяясь спящим. Это оказалось трудно, притворщиком он во все времена был аховым, но у него было ощущение, что, открыв глаза, он потеряет что-то ценное — может быть, просто возможность подглядывать за Никой, пока та думает, что он спит, а может, и что-то большее — что именно, он не знал.
— Хватит притворяться, — сказала Ника. — Я же вижу, что ты не спишь.
Юрий ухитрился никак не отреагировать на эти слова. Он дышал глубоко и ровно; ему подумалось, что для достоверности следовало бы всхрапнуть, но он сдержался — это был бы перебор.
— Вот так, да? — сказала Ника. — Ну и дрыхни себе, соня…
При этом ее правая рука начала исподволь подкрадываться к лицу Юрия, норовя щелкнуть его по носу. Филатов ждал до самого последнего мгновения, а потом резко открыл глаза, щелкнул зубами и сказал: «Гав!»
Ника испуганно отдернула руку и схватилась за сердце.
— Напугал, сумасшедший!
На ней была рубашка Юрия, в которой она выглядела особенно трогательной и хрупкой. Она была теплая и розовая со сна, на щеке виднелся рубец, оставленный подушкой. Юрий с хрустом потянулся и жестом уличного приставалы положил ладонь на ее гладкое колено.
— Сумасшедший — это не то слово, — сказал он хриплым уголовным голосом. — В милицейских сводках меня обычно именуют маньяком.
— Ой, — без тени испуга сказала Ника. — Клептоманом, что ли?
Юрий не выдержал — фыркнул.
— Пей кофе, маньяк, — сказала Ника, — а то совсем остынет. Зря я, что ли, старалась?
— Не зря, — сказал Юрий и сел.
Ника подложила ему под спину подушку, как тяжелобольному, и подала чашку на блюдечке. В другой руке у нее уже был гигантский многоэтажный бутерброд.
— Заправляйся, — скомандовала она, поднося бутерброд к его лицу. — Маньяки должны хорошо питаться, чтобы поддерживать свою жуткую репутацию.
— По-моему, я еще не проснулся, — сказал Юрий, разглядывая одним глазом бутерброд, а другим — Нику. — По-моему, я все еще сплю и вижу сон. Завтрак в постель… Со мной такое было только один раз, да и то в госпитале, когда я валялся после ранения и не мог даже до туалета доползти…
Ника прервала его воспоминания, втолкнув ему в рот бутерброд. Юрий вынужден был откусить огромный кусок и принялся старательно и не без удовольствия его пережевывать.
— Так ведь я же медсестра, — сказала Ника, пока он жевал. — Сестра милосердия. Ухаживать за больными — моя профессия. Одно слово, вспомогательный персонал…
Она едва заметно помрачнела. Нужно было что-то сказать, но Юрий не знал что, да и рот у него очень кстати был занят.
— А у меня целая неделя отгулов, — сказала Ника.
Тень каких-то невеселых раздумий уже сбежала с ее лица — характер у нее был легкий, грустить подолгу она то ли не умела, то ли просто не позволяла себе.
— Ммм? — удивился Юрий с набитым ртом.
— Представь себе. И прямо с сегодняшнего дня.
— Мммм!!!
— А других предложений нет? — склонив голову к плечу, поинтересовалась Ника. — Более внятных. Более членораздельных.