Геологическая поэма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Подожди! — отмахнулся Лиханов и продолжал — Нет, ты, Валя, пойми меня правильно — я всей душой за тебя, но вот что не худо бы помнить: эти твои рисунки, — Лиханов двумя пальцами взял за уголок исчерченную салфетку и потряс ею над столом, — обойдутся государству в копеечку. Не клевал тебя жареный петух в это самое… в вышеуказанное место! Это тебе не шестьсот рублей на вертолет, а миллионы!

— Что ж, значит, такова цена моей идеи, — улыбнулся Валентин. — Впрочем, это дело экономистов — считать деньги. А мое — дать геологический прогноз. Что я и делаю… Минуточку… кажется, что-то гудит, а?

Прислушались. Прошла минута, и далекий поначалу звук быстро приблизился, разросся, все яснее проступал в нем характерный для вертолета звенящий гул.

Вместе с хозяевами Валентин вышел на крыльцо, остановился, заинтересованно оглядывая небо.

— Погодка-то, пожалуй, налаживается…

— Не беспокойтесь, Валя, к вечеру все равно будете в городе, — заверила Наташа. — Вы уж не забудьте на обратном-то пути заглянуть к нам — ужасно, знаете, интересно, что у вас там получится.

Лиханов в брезентовой куртке поверх пиджака выкатывал тем временем из сарая мотоцикл.

А вот он сейчас возьмет да и не заведется… предположил Валентин и обернулся к хозяйке. Как же я забуду заглянуть, когда мой рюкзак с полевой одеждой остается у вас? Не пойду же на Кавокту в таком виде…

Мотоцикл завелся сразу. Валентин попрощался, сел в коляску, и «Урал», негромко урча, выкатился со двора.

Лиханов оказался отчаянным водителем. Когда они ворвались на летное поле, пилоты еще не успели даже заглушить двигатель. Лиханов затормозил метров за десять до вертолета и, оставаясь в седле, протянул Валентину руку.

— Счастливо тебе слетать, Валя, — он вдруг засмеялся, помотал головой. — Что-то не пойму я вас, нынешних. Вот эта твоя затея… То ли она, буквально, от бесхозяйственности, то ли оттого, что… стали иначе глядеть на государственную выгоду…

— Как тебе сказать, Петрович… — Валентин, прищурясь, следил за лопастями вертолета, бесшумно и плавно отмахивающими последние обороты. — Глянь-ка на мои уши: как они?

Лиханов озадаченно заморгал, хмыкнул неуверенно.

— Гм, уши как уши… Нормальные уши.

— Да? Не лопухи, значит?.. Дело в том, что слова поэта «улица моя, дома мои» я склонен воспринимать всерьез. Улавливаешь? В этом вся штука. Вертолет этот тоже, в сущности, мой, и я чувствую за собой полное право распорядиться им для общей нашей пользы.

— Черт знает что! — пожал плечами Лиханов. — Живешь будто в мечтах. Но погоди, вот однажды пнет тебя грубая действительность своим, буквально, кирзовым сапогом. В самое, буквально, чувствительное место.

Валентин расхохотался.

— Петрович, дорогой, почему ты думаешь, что у нее, у действительности этой, всего одна пара обуви, да и та кирзовая? А не может быть так, что она наденет бальные туфельки и пригласит меня на дамский вальс?

— Эх, невозможный ты человек… Детства в тебе много, вот что!.. Ну, все равно — помогай тебе бог!..

Лиханов еще раз пожал руку Валентину, махнул пилотам и, круто развернувшись, умчался обратно в поселок.

7

Командира вертолета Валентин немного знал — во всяком случае, встречаясь где-нибудь у конторы экспедиции в Абчаде или в тамошнем аэропорту, они неизменно здоровались.

Откатив назад сдвижную дверь, командир глядел из пилотской кабины на подходившего Валентина и конечно же обратил внимание на его отнюдь не полевой вид, но все же спросил с улыбкой:

— Что, облет будем делать, начальник, или на подбор площадки пойдем?

— Ни то, ни другое, шеф, — в тон ему откликнулся Валентин. — Стартуем обратно на Абчаду. Самолеты из города были сегодня?

— Были! — подал голос из глубины грузовой кабины бортмеханик. — До вечера еще борта три будет. Один, кажется, в Абчаде заночует.

Взлетели по-вертолетному: выход на режим висения, а затем — разгон с набором высоты. Чуть кренясь, прошли над беспорядочно разбросанными домами поселка, над руслом Гирамдокана, и вот уже внизу — однообразные увалы нагорья, поросшие реденькой северной тайгой.

Сидя в одиночестве в пустом вместительном чреве вертолета, Валентин рассеянно глядел вниз через неглубокую полусферу иллюминатора, блистер, и вдруг — неизвестно почему — вспомнил, как несколько лет назад во время совместного маршрута в Саянах отец сказал, провожая взглядом исчезающий за гольцами вертолет: «Самолет мог бы и господь бог создать, а вот вертолет — только человек». Валентин не то чтобы пропустил тогда это замечание мимо ушей, а как-то не придал ему значения. А вот теперь оно всплыло из глубин памяти, и на него, как на стержень, стали наматываться мысли о том, что за последние годы он налетал уже десятки часов и на маленьком МИ-1 и на солидном МИ-4, однако в глубине души все никак не может привыкнуть к вертолетам, не может научиться воспринимать их как обычное транспортное средство, хотя бы и воздушное. Уж очень глубоко, аж в наследственной памяти, должно быть, сидит неизжитое убеждение: все, что летает и парит в воздухе, начиная с юрских птеродактилей, словно бы рожденных в чьем-то воспаленном мозгу, и кончая распроклятой мошкарой и реактивными лайнерами, красивыми математически холодной красотой, — все имело и обязано иметь крылья. А вот у вертолета их нет. Когда он стоит на земле, то, пожалуй, единственное, что в нем выглядит по-авиационному строго и стройно, — это узкий акулий хвост, а все остальное — бочка бочкой и плюс нелепые, ненадежные на вид усы-лопасти, слабохарактерно обвисающие от собственной субтильности. По здравому рассуждению, этот агрегат не должен бы, кажется, летать, а вот поди ж ты…

Да, — подумал Валентин, великая штука — чувственный опыт человека. Некогда в древности малоазиатский пастух, улепетывая вместе с домочадцами и мокрыми овцами от наводнения, кричал на бегу о гневе небес и всемирном потопе. Века спустя почтенные профессора наук о земле, взирая на торчащие из лазурных вод колонны античных храмов и на ракушки, вмурованные в вершины гор, глубокомысленно толковали о трансгрессиях и регрессиях моря ^[7]. Древний пастух свято верил в бога, ученые мужи в существовании бога могли и сомневаться, и, однако ж, в основе их представлений о взаимоотношениях моря и суши лежала, в общем-то, одна идея: вода приходит и уходит, а суша извечно пребывает на месте, так сказать, намертво прикрепленная к спинам трех китов. И если бы попытаться доказать им обратное… Валентин внутренне заулыбался, представив себе эту картину, каменистая пустыня… угрюмые пастухи, до самых глаз заросшие цыганскими бородами, чопорные профессора в пенсне со шнурочками, в глухих сюртуках… и сам он, в драной хламиде, босой, сильно смахивающий на Иоанна Крестителя с картины Иванова, выкрикивает страстные слова о том, что участки земной поверхности медленно смещаются, словно толкаемые бульдозером пласты, и уползают в конце концов за сотни, тысячи километров. Результат был ясен: богобоязненные пастухи натравливают на еретика зверовидных овчарок, а охваченные праведным гневом профессора побивают его камнями — «…угловатыми обломками изверженных горных пород ультраосновного состава с высоким удельным весом», — уточнил Валентин и подвел итог в духе вспомнившейся отцовской мысли: если для объяснения вертикальных движений земной коры было достаточно воли божьей (ведь жил же в конце позапрошлого века англичанин Вильям Букланд, который успешно согласовывал Библию с данными геологии), то в случае с шарьяжами никак не обойтись без законов природы — это вам не всемирный потоп, их в священные писания не уложишь…

Когда вертолет пошел на снижение, время уже близилось к двум. Сквозь множащиеся разрывы в облаках солнце пятнало землю лучами, отчего казалось, что в тех местах кто-то протирает влажной тряпкой пыльное покровное стекло, гасившее краски. Внизу, прямо под вертолетом, конвейерно плыли серые крыши домов, коричнево-зеленые прямоугольники приусадебных участков, улицы с редкими пешеходами и одной-двумя машинами. Несущий винт отмахивал последние сотни метров.

[7] Трансгрессия моря — процесс наступания моря на сушу. Регрессия моря — отступание моря с суши.