Полиция уже тут, ведет расследование. Сторожиха ничего не слышала.
Собрался народ. Соседи, друзья пришли, как говорится, выразить свое возмущение. Были и свои, из Союза, я узнал одного из них, уже немолодого, бывшего узника, который работал на втором этаже, в регистратуре диспансера.
— Надо все стереть! — кричал он, пока я наводил аппарат. — Все стереть!
— Ни в коем случае, — возражал другой служащий. — Пусть все видят, на что способны фашисты!
— Вы думаете, люди, которые сюда приходят, этого не знают? А я, значит, должен читать «Смерть евреям!» каждый раз, когда пойду в уборную?
— Мы сотрем, — вмешалась Анна, — но сначала пусть Рафаэль сфотографирует.
— Правильно!
Имя того немолодого служащего я забыл, но, как только услышал его голос, вспомнил, что видел его сразу же после войны на благотворительном киносеансе в пользу еврейских детей-сирот. Показывали документальные фильмы. Это он тогда вдруг вскочил с криком: «Остановите! Остановите фильм! Там мой отец, я его узнал! Остановите!» На экране показывали колонну заключенных, они еле шли, многие падали без сил. Фильм не остановили.
Я решил рассмотреть открытку от Жоржа, на которую утром успел взглянуть только мельком. Слева на ней изображена самка коалы с детенышем на спине. Справа — сведения об этом звере. Упражнения ради перевожу:
«Откуда пошло название „коала“? Австралийские аборигены произносят это слово, если им предлагают попить воды из общей посудины, а они не хотят. Поэтому живущего на деревьях зверя, который никогда не пьет, они тоже стали звать „коалой“.
Первые колонисты считали коалу местной разновидностью медведя, но на самом деле это сумчатое животное. Весит коала от 5,5 до 13 килограммов и съедает почти килограмм листьев в день.
Новорожденный детеныш размером не больше монетки в два цента, вес его — 5,5 грамма, длина — два сантиметра. Полгода он проводит в сумке матери, потом перебирается к ней на спину. А в год он должен покинуть мать, выбрать себе дерево и жить на нем самостоятельно».
Опять каракули на стенах. На этот раз на кладбище в Баньо. Дорогу туда я хорошо знаю. От Орлеанской заставы через весь Монруж. Я привык — раз в год всегда бываю там.
Каждый год между Рош а-Шана и Йом Кипур еврейская община собирается на кладбище в Баньо почтить память погибших. Каждый город, каждое местечко отмечены могильной плитой. А на ней высечены имена. Имена оставшихся без погребения. Их просто читают вслух. Всех до единого перечисляют поименно.
Но сначала бывает траурный митинг перед памятником евреям — воинам Сопротивления. Там произносят речи и читают кадиш.
А еще прежде все встречаются в кафе «Бальто» на авеню Маркса Дормуа, прямо напротив входа на кладбище. По этому случаю четыре бильярда накрывают досками и превращают в общие столы. Но все равно сидячих мест на всех не хватает, люди пьют чай, едят бутерброды с пикельфлейш, которые продаются с лотка тут же рядом.
— Ну, как в этом году пикельфлейш?
— Как обычно.
На тротуаре перед «Бальто» похоронное бюро Варги раздает свои календари. А у кладбищенской стены стоят в ряд несколько десятков знамен с золотыми буквами. Знамя Общества взаимопомощи, Брест-Литовского содружества, Детей Кельце, Уроженцев Люблина, Демблина, Ласка, Любартова, Плоцка, Шидловца, Бендзина, Радома.
— Рафаэль, что-то твоих родителей сегодня не видно?
Это Этнер, председатель радомского землячества.
— Они в Тель-Авиве. Поехали на бар мицву Самуэля, сына Бетти.
— Ему уже тринадцать? Мазл тов! Ну а ты что же не приходишь на наши собрания? Нам очень не хватает молодых… Особенно сейчас, когда такое творится… Видел, во что превратили могилы? Ты взял с собой аппарат?
Нет, аппарат я не взял.
На груди председателя приколота эмблема со словами: «Помни! 6000000 жертв нацистских варваров». Здесь трудно об этом не помнить. При том, что творится. В Союзе сопротивления испакостили стены, на кладбище осквернили семьдесят могил. Семьдесят надгробий исписаны антисемитскими лозунгами.
Прежде членам общины было приятно собраться в этот день вместе. Сегодня же, еле сдерживая гнев, все сразу направлялись на 115-й участок. Как будто хотели убедиться в том, о чем и так уже знали. Газеты пишут о мелких маргинальных группировках, но пришедшим сюда хорошо известно, во что могут превратиться такие группировки и на что они способны. Могильные плиты в Баньо хранят имена жертв того, чем стала одна возникшая когда-то, в начале двадцатых годов, в Германии мелкая маргинальная группировка.
Дорожки 115-го участка забиты бродящими между могилами людьми. Какая-то женщина старается стереть носовым платком нарисованные поверх имен свастики. Но у нее не получается. Она пытается соскрести их ногтем — опять не получается. Я машинально подношу руку к груди, где обычно висит «Лейка».
В этом году к памятнику в Баньо народу стеклось больше обычного, и слушали все внимательнее обычного. Председатель Союза французских еврейских обществ, сегодня особенно взволнованный, как водится, давал слово влиятельным членам общины. Все они, разумеется, говорили о том, что не надо терять бдительности, но чего-то не хватало в этих речах, слишком они были официальные, слишком мало отличались от тех, что произносились в прежние годы.
Но вот один оратор заговорил на идише, заговорил так, что взяло за душу. Поэтому и я прислушался, хоть понимал далеко не все. Конечно, речи на идише еще изредка можно услышать, но вот именно что изредка. И я с волнением слушал не только слова, а сам язык.
Говоривший был уже пожилой человек, но гнев не остыл в нем за многие годы. Как и память о борьбе и потерях. Я его знаю — это он в 1945 году выступал у нас на празднике в летнем лагере. Все звали его по имени — Мойше.