— Я верно сказал, повелитель! — ответил Бодхан.
— Ты пришёл сюда участвовать в диспуте или оскорблять учёных?! — гневно спросил Сикандар.
Но брахман не сдавался.
— Я пришёл сюда, чтобы доказать истину, — произнёс он спокойно и бесстрашно. — Если мои слова пришлись вам не по вкусу, прикажите — и я уйду!
Но бодхану не хотелось оставлять поле битвы, да и маулви не могли допустить, чтобы их противник ушёл с диспута с высоко поднятой головой. Ни Бодхан, ни муллы не стремились к истине, главное для них было — возвысить свою веру. У Бодхана была отвага, муллы чувствовали за собой силу.
Толпившиеся в зале воины-мусульмане сперва было приняли этого брахмана, который осмелился один явиться пред муллами, за сумасшедшего, но вскоре оценили его мужество: «Отважный он человек! Не брахман, а настоящий воин. Спаси его, всевышний, от гнева султана!»
— Ты вот сказал: «Прикажите — и я уйду», — обратился один из маулви к Бодхану. — Но разве возможно это, бирахман?[215] Ты уйдёшь отсюда, лишь когда признаешь своё поражение и примешь ислам.
— Моя вера не хуже вашей, почему я должен отречься от неё? — бесстрашно возразил Бодхан.
— Неверный! Неверный! — вскричали маулви.
— Откуда ты? — спросил Сикандар.
— Из Гвалиора, — ответил Бодхан.
— Значит, шпион Ман Сингха?!
— Нет, я не шпион. Я поссорился с раджей и покинул Гвалиор.
— Неправда! Ложь!
Диспут кончился. Все ждали, что скажет султан, однако он обратился к маулви:
— Решайте сами, что с ним делать.
Только теперь Бодхан наконец понял, что его ждёт. Недолго посовещавшись, маулви объявили:
— Прими ислам, не то расстанешься с головой!
Твёрдым, недрогнувшим голосом Бодхан сказал:
— От веры своей не отступлюсь! Рубите голову — она всё равно принадлежит не мне, а богу!
— Опять он болтает, как суфий! — воскликнул Сикандар.
Бодхан стоял неподвижно, словно статуя, сложив руки на груди.
«О аллах, за что предают его смерти?» — в смятении спрашивали себя мусульманские воины. Но чем они могли ему помочь? Ведь Делийским султанатом правил жестокий Сикандар и всесильные муллы…
Бодхана отдали палачам. Жрец и во время казни был спокоен и бесстрашен.
«Всевышний — во всём: во мне и в палаче, в мече палача и в моей голове. Поэтому всё и все равны… Но ведь и в Лакхи и Атале тоже бог!.. Тоже?! Да, тоже!.. Так почему же я не признал, что они равны?.. Тогда речь шла о варнах… Что было, то было, сейчас в душе моей нет зла. Ни к Сикандару, ни к маулви — ни к кому!»
Глядя на спокойное, сосредоточенное лицо брахмана, палач медлил.
— Чего ждёшь? — сказал Бодхан. — Кончай!
Рука палача дрогнула.
— Кончай же!
Суровый окрик брахмана придал палачу силу. Меч со свистом рассёк воздух, и Бодхан отошёл в мир иной.
[215] Бирахман — искаженное «брахман»