Генри и Катон: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Хорошо, я…

— Вы разглядели меня, увидели что-то во мне, знаете: я кое-чего стою…

— Хорошо, хорошо. Встретимся… в следующий вторник… здесь.

Генри Маршалсон так неподвижно стоял в вечерних сумерках у железных ворот парка, что идущий по проселочной дороге мог принять его за столб или вовсе не заметить тонкой фигуры, слившейся с темной стеной, заросшей плющом.

Он нарочно прилетел на несколько дней раньше, не ставя мать в известность. Бросив багаж в лондонском отеле, он собрал только небольшую сумку и после ланча отправился на вокзал. Когда он попросил билет до Лэкслиндена, кассир посмотрел на него с недоумением. Станции явно больше не существовало. Он взял билет до следующей, а там на автобусе доехал до самой деревни. На нем была мягкая фетровая шляпа, когда-то давно припасенная, чтобы позабавить Расса и Беллу, и он надвинул ее на глаза. Но никого знакомых ему не встретилось. В опускающихся сумерках он пешком прошел две мили от деревни.

Живая изгородь была подстрижена, дорога расширена. В остальном все выглядело как прежде. Всю дорогу представить было нелегко, но на каждом повороте он точно знал, что ему откроется: десятинный амбар, громадный, как собор, цепочка вязов по низкому зеленому горизонту, просвет канала с охотящейся цаплей, дальше пивная «Лошадь и конюх» с двумя халупами поденщиков рядом (халупы превратились в аккуратные домики), брод, нет, вместо брода теперь уродливый бетонный мост, прелестный вид на дом Форбсов, Пеннвуд за «Луговым дубом», сам луг, сейчас засеянный клевером, смутные очертания огромного дуба, давшего название месту, и, наконец, бурая стена, окружающая парк, и темные ели за ней. Густой подрост вдоль дороги вытянулся вверх, и под ним цвели бледные примулы. Генри шагал вперед, стараясь сдерживать чувства. Он был спокоен, а скорей холоден, совершенно холоден. Вечер был тих и безветрен, пахло сыростью. Перед этим прошел дождь, и поверхность дороги, по которой он шагал, была влажной и слегка вязкой. Мимо проехали несколько машин, некоторые с уже включенными фарами. Неясно видимая дорога разворачивалась перед ним, словно во сне наяву он раскатывал ее перед собой. Он думал об этих темнеющих и одновременно светящихся склонах луга и этих одиноких неподвижных деревьях.

Когда он дошел до самой стены и ворот в парк, случилось то, что он предвидел. Остановившись у ворот, он аккуратно опустил на землю чемодан и замер, дыша очень медленно и тихо. Затем вдруг упал грудью на ворота, стискивая ладонями мокрые железные прутья. Шляпа полетела на землю. Он распластался на воротах, будто приколотый к ним, ноги подогнулись, от холодных прутьев на одежде отпечатались мокрые полосы. Глаза его были закрыты. Один прут вдавился в щеку, и по губам стекала дождевая вода. Всплеск чувств был столь сильным, будто эти старые ворота стали тем первым в его сновиденном возвращении, что вспомнило и произнесло его имя. Минуту спустя, когда он уже почти сполз на колени, он очнулся, открыл глаза, поднял и надел шляпу, отряхнул костюм и незастегнутый макинтош. Взял чемодан и толкнул ворота. Они, звякнув, чуть отошли и вернулись на место. Он пригляделся и увидел цепь и висячий замок. Безнадежно дернул замок и отступил назад.

Теперь он заметил, что дорога за воротами слегка заросла травой, а сквозь прутья ворот торчат молодая крапива и конский щавель. Должно быть, сменили въезд. Теперь они, возможно, пользовались коротким съездом с другой дороги, а этот, более длинный, остался в небрежении. Генри поколебался, пошел было прочь, но вернулся. Прежде он всегда проходил здесь. Как привидение, он чувствовал, что должен возвращаться своей дорогой. Он размахнулся и перебросил невесомый чемодан через ворота, и тот упал в крапиву. Поразмыслил, что будет проще перелезть: ворота или стену, и решил: ворота. Сначала было легко, надо было только подтянуться на поперечном пруте, проходившем на уровне груди. Взобраться выше казалось невозможно, пока он не нащупал ногой выбоины в стене рядом и, держась за плети плюща, не перекинул ногу через острия наверху и кое-как не опустил ее на поперечный прут с другой стороны. Шляпа снова свалилась — по счастью, на дорогу за воротами. Тело дало знать, что ему уже не двадцать.

Подобрав промокшую и испачкавшуюся шляпу и чемодан, Генри, стараясь ступать как можно тише, направился по подъездной дороге, штанины шелестели о траву, проросшую сквозь гравий. Недвижный вечерний воздух тихо сочил расплывчатую, почти осязаемую темноту, которая, казалось, скорей выявляла, до подробностей, чем скрывала силуэты кустов и деревьев по сторонам подъездной дороги. Трава была неровно скошена, а не подстрижена и мерцала мокро и серовато. В отдалении черный дрозд пел свою долгую виртуозную страстную песнь. Слышался очень тихий размеренный звук падающих капель. Генри упивался особым запахом дождя и мокрой земли. Девять лет он был лишен этого. Это был запах Англии. Он совершенно забыл его. Забыл расслабляющую, необыкновенную атмосферу английской весны. Ее запах, звук капели.

Дорога повернула, и деревья отступили. Черная полоса слева, как огромная стена, была тисовой живой изгородью, у которой когда-то стояли статуи, теперь исчезнувшие. Впереди открылся клок лучистого неба, темнеющий сквозь яркую рассыпчатую синеву, словно ночь висела в воздухе невидимой пылью, еще не осев на землю. Горела крупная желтая звезда, и вокруг нее, различил Генри, — другие звезды, как булавочные острия, с трудом пронзавшие синь сумерек. Щурясь, он посмотрел на раскинувшуюся поляну. На траве там и тут выделялись бледные пятна, и он не сразу понял, что это, конечно же, нарциссы, все белые, потому что отец мог терпеть только такие. Дрозд умолк. Звезды стали ярче. Дорога еще раз повернула, и перед ним возник дом. Генри остановился.

Лэкслинден-Холл был построен в форме буквы «Г», короткая часть которой представляла собой остаток кирпичного дома времен королевы Анны, к которому позже, в 1740-х годах, было пристроено под прямым углом более низкое и длинное каменное крыло. Сейчас на длинном фасаде, обращенном к Генри, неверным бледно-молочным светом светились несколько окон. Черная линия плоской крыши, казалось, едва заметно ползет на фоне темно-синего неба. Позади дома, невидимая, земля спускалась к озеру. Там было светлей. Из-за елей, сияя над плечом Генри, выплывал месяц, серебря шифер крыши и выводя черным волнистую тень под далеко выступающими карнизами. Трава, здесь ровно скошенная, походила на ковер, серый и тяжелый от влаги.

Генри уловил какое-то шевеление впереди и напряг зрение. Небольшое темное пятно отделилось от кустов и беззвучно двинулось через лужайку. Потом замерло, и Генри различил очертания лисы. Темный сгусток, который был лисой, как будто глядел на темный сгусток, который был Генри. Затем неторопливо направился прочь и через несколько мгновений исчез в высокой траве среди берез. Генри оглянулся на дом. Внезапно сел на траву. Острая, щемящая мысль поразила его: впервые в жизни, впервые с раннего детства он смотрит на Холл без чувства, что дом принадлежит Сэнди. Он мало что мог вспомнить из времен до смерти отца. И одно из этого малого — это он сам, играющий на террасе, а Сэнди говорит: «Это мой дом, я бы мог выгнать тебя, если б захотел», — «Не мог бы», — «Мог бы», — «Нет, не мог бы!»

Генри поднялся, чувствуя, что промок. Не сообразил подложить плащ. Безуспешно попытался стряхнуть влагу с брюк. Потом поднял чемодан и с лисьей осторожностью и беззвучностью пошел через лужайку, оставляя за собой неровный мокрый след, темневший в лунном свете. Он расстался с подъездной дорогой, которая сворачивала налево и, огибая дом, шла к парадному входу на противоположной стороне и там соединялась с другим подъездом — с Диммерстоунского шоссе. Генри задумывал появиться неожиданно, но, конечно, не ночью. В такое время, чувствовал он, это грозило неприятностями и ему, и обитателям дома. Но сильней у лиса-Генри, приближавшегося к дому, было иное чувство — пронзительное, нежное, мучительное чувство благоговения, желание упасть на колени и поцеловать землю. Но чему бы он поклонился? Кроме того, едва он поставил ногу на первую из трех ступенек террасы, как на него накатила тошнота, пришлось даже сделать усилие, чтобы подавить ее. Вторая ступенька была треснута, угол отсутствовал, и из дыры торчали листья тимьяна. Он ощутил под подошвой трещину и мягкость травы. Взойдя на террасу, он снова остановился и собрал в кулак все хладнокровие, на которое еще был способен. Он был готов расплакаться, но этого делать было нельзя. Он должен быть холоден, тверд, даже по возможности язвителен, ничем не показывать своих чувств. Иначе он просто разрыдается. Генри призвал на помощь воспоминания, и они пришли, подкрепляя холодное спокойствие неостывшей старой ненавистью. Именно это ему и нужно, ненависть придаст сил, слава богу!

На первом этаже горел свет в библиотеке с высокими, доходившими до пола, створчатыми окнами в викторианском стиле. Шторы были задернуты, но золотистый свет проникал сквозь них, освещая сырые, неровные, цвета охры камни террасы, покрытые пушистыми подушечками желто-зеленого мха. Генри поставил чемодан на террасу и скользнул к ближайшему окну, где щель между шторами открывала происходящее в библиотеке.

Первое, что он увидел, — гобелен прямо напротив и руку богини, погруженную в кудри героя. Горели только две лампы, но их свет ослепил его, и он не мог понять расположение комнаты. Потом память тела подсказала ему, голова машинально повернулась — и он увидел большой круглый стол в середине, покрытый красной скатертью, свисавшей со столешницы, газеты на нем и высокую китайскую ширму, скрывавшую дверь. На первый взгляд комната показалась пустой, потом он увидел мать. Герда стояла, едва видная, у камина и смотрела на огонь, одним коленом касаясь решетки. На ней было нечто вроде длинного синего шерстяного халата, в складках которого чернели тени, с капюшоном или высоким воротником, до половины скрывавшем ее волосы. Подол соскользнул с приподнятого колена, обнажив кусочек коричневого чулка и бархатную туфельку. Волосы не поседели, подумал про себя Генри, или же она их красит. Но лицо постарело, постарело; и, потрясенный, он только сейчас понял, что почему-то очень надеялся увидеть ее по-прежнему молодой и красивой. Она казалась раздобревшей, лицо пополнело, погрубело, хотя морщин не было. Рот выглядел крупней и по-мужски тверже. Она несколько походила на Сэнди. Генри на мгновение закрыл глаза, а когда открыл, увидел, что мать не одна в библиотеке. Из недр огромного дивана по другую сторону камина торчали ноги в брюках и башмаках, сам же их владелец был не виден. «С ней мужчина?» — непомерно удивился Генри. У него перехватило дыхание, и он прислонился к деревянной раме окна. Что-то упало на каменный пол террасы, может, кусочек штукатурки, задетый рукавом. Герда обернулась на звук, шагнула к окну и вскрикнула.

Испугавшись не меньше ее, Генри шагнул назад, споткнулся о чемодан, воскликнул: «Привет!» — и постучал в окно. Он увидел лицо матери, затененное, смотрящее сквозь стекло.

— Извини, это я, — сказал Генри.

Послышался скрип: это мать отодвигала щеколду. Потом длинная нижняя половина окна легко и беззвучно поднялась вверх, и Генри ступил внутрь.

Он оказался лицом к лицу с матерью, которая отступила, впуская его. Повернулся и принялся опускать окно. Тем временем мать, пытаясь поцеловать его, потянула его за плечи. Она неуклюже и небрежно обняла его, и Генри закрыл окно и задвинул защелку движением, которого еще не забыли его пальцы. Повернулся к матери и с досадой увидел, что ее гостем был Люций Лэм.

— Здравствуй, мама! Привет, Люций! Простите, что появился вот так.

Люций встал, обогнул стол и пожал протянутую руку Генри. На Люции был ярко-синий вельветовый пиджак, белая рубашка с открытым воротом и розовато-лиловый шелковый шейный платок. Он выглядел постаревшим, даже по сравнению с тем, каким был в Нью-Йорке, длинные волосы почти совсем побелели, лицо еще смуглей и морщинистей. А еще, похоже, обзавелся за это время вставными зубами.

— Шарик, мой мальчик, с возвращением!

— Приятно вновь оказаться дома, — сказал Генри, высвободил ладонь и прошел мимо матери к огню. — Извините за столь позднее появление, не знал, что поезда здесь больше не останавливаются.

— Почему не позвонил? Мы ждали тебя только через неделю.

Генри не ответил, наклонился к огню, бессознательно приняв позу, в которой несколько мгновений назад стояла у камина его мать.

— Тебе надо чего-нибудь перекусить, — сказала Герда, — Мы теперь обедаем рано, но… Разве ты без багажа?

— Черт, он там, на террасе.

— Я схожу, схожу, — крикнул Люций, уже снова открывая окно.

Он вернулся с чемоданом и протянул его Генри.

— Запри, пожалуйста, окно, — сказала Люцию Герда, не сводя с Генри глаз, в которых застыло удивление.