К НЕВЕДОМЫМ БЕРЕГАМ.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда вход в устье Амура не был обследован, само со­бой разумеется, другого выхода не было, а теперь... Допу­стить иностранцев в устье Амура было бы в самом деле тяг­чайшим преступлением.

И если этого не понимает азиатский департамент и канцлер Нессельроде, то он-то, Невельской, должен пони­мать!»

Вдруг от таких мыслей становилось душно и жарко, он сбрасывал с плеч убаюкивающую разнеживающую шубу, жадно глотая бодрящий морозный воздух, и, сжимая кула­ки, злобно кричал кому-то в угол возка:

– Нет, не допущу! Пропаду, но Амура не отдам. Прочь с дороги! Я не сумасшедший, я знаю, чего хочу!.. Вам не угодно защищать родину на ее диком, некультурном восто­ке. Претит вашему европейскому нежному обонянию? Вы мешаете! К черту подлецов! Наперекор всем я сам буду ее защищать, как сочту нужным!

Странные восклицания, глухо доносившиеся из возка, пу­гали настораживавшихся лошадей, они боязливо встряхи­вали головами, крепко прижимая уши. Ямщик опасливо поглядывал на возок: «Никак сбрендил барин – сам на себя орет, беда! Скорей бы станция».

После таких вспышек Невельской успокаивался, перед ним проходили бодрящие картины: в крохотном валком чел­ноке вдвоем с Орловым он плывет вверх по Амуру, откры­вает на берегах частые военные посты и на каждом водру­жает громадные русские флаги. Он рыщет по берегу Татар­ского пролива и строит небольшие, но грозные крепости для защиты входа в пролив, выгоняет из Охотского моря англий­ских и американских китобоев... Он открывает чудные, никому не ведомые незамерзающие бухты и глубокие гавани... И вдруг спохватывается: «Мамио!» Да кто знает, сущест­вовал ли он, этот Мамио, на самом деле? Зибольду ведь рассказывал о Сахалине не Мамио, а какой-то старик Могами... А почему японцы скрывали и скрывают эти свои от­крытия? Невельской сам удивился своему вопросу и тут же на него ответил: «Боятся, не раздражали бы нас эти япон­ские разведки в принадлежащих нам местах, вот почему...»

– Выгоним, выгоним! – кричал он опять вслух.

Задача, что делать дальше, разрешалась сама собой: же­нитьба – прочь. А Катя? Семейный уют? О нем надо за­быть – отложить до выполнения главного дела всей жизни: не для него, сурового борца, мирное прозябание. Победить или погибнуть – вот его путь!

Только 20 марта, при установившейся уже погоде, Не­вельскому удалось добраться до Красноярска. «Отдохнуть бы хоть денек», – подумал он, закрывая глаза, и тут же, упрекнув себя за слабоволие, стал освобождаться от шубы.

– Самовар и лошадей! – потребовал он, входя в гор­ницу.

И то и другое оказалось готовым, и в ожидании перепряжки Геннадий Иванович уселся за поданную прямо с огня миску пельменей, предвкушая последующее чаепитие. Он не слыхал бубенцов подъехавшей к крыльцу тройки, как дверь стремительно распахнулась и из клубов пара некто невидимый крикнул:

– Геня, ты? Наконец-то! А я выехал пятью днями поз­же тебя, все старался нагнать!

Невельской бросился обнимать и распутывать плохо оде­того Мишу Корсакова. Тот был в легкой шинели и овчин­ном полушубке и прикатил в простой кошеве. Он так око­ченел, что тут же пришлось оттирать обмороженные ноги.

– Вот это другое дело! – радостно воскликнул он че­рез час уже в возке, уходя с головой в спасительную мед­вежью шубу Волконского, и тут же притих. Не успел возок отъехать от станции, как из-под груды теплого меха до Не­вельского долетел его расслабленный приглушенный голос:

– Геня, милый, извини, я засыпаю... все расскажу тебе потом... Везу тут с собой одну неприятность... лично для те­бя... Видишь ли, предписано... – и заснул.

Отогреваясь ночью на станциях, прозябший в Мишином полушубке Невельской не будил его, все время мучаясь за­гадкой, разъяснившейся только утром: Муравьеву предписано спешно ликвидировать Охотск, а имущество перевезти в Петропавловск. Вопрос о переносе Охотска Муравьев воз­будил, как известно, два года назад и отстаивал его все время, правда уже без прежней уверенности в целесообраз­ности своего домогательства, так резко в свое время раскри­тикованного Невельским.

Для Невельского, предвидевшего последствия ненужного переноса, новость действительно была весьма неприятной. Помимо нецелесообразности, этот перенос отодвигал на зад­ний план преследуемую Невельским неотложность поисков незамерзающей и хорошо защищенной бухты южнее устья Амура. Новость наводила также на тревожную мысль: не охладел ли к Амуру сам Муравьев?

Другие новости были приятнее. Последний перед отъез­дом вечер Корсаков проводил у Марии Алексеевны Крыжановской, в том же обществе обоих братьев Перовских и Меньшикова. Когда разговор коснулся Амура, Меньшиков сказал, что, по его мнению, будущее Амура теперь в руках одного Невельского и зависит от того, захочет ли он еще раз рискнуть быть разжалованным или не осмелится. Под­сказать же ему этот действительно необходимый и неотлож­ный шаг, по мнению Меньшикова, было бы неблагородно, и ни они, ни Муравьев, конечно, этого не сделают.

– За Невельского я и так ручаюсь, – сказал Лев Алек­сеевич Перовский, – что он догадается сам и рискнет. Мало того, из боязни, что могут отговорить, скроет свои намере­ния от самого Муравьева, чтобы не поставить его в неловкое положение, как генерал-губернатора в роли подстрекающего своего подчиненного к неповиновению. Лучше дать Мура­вьеву возможность поддержать и одобрить совершившийся факт.

– С чего вы все это взяли, Лев Алексеевич? – спросил Меньшиков. – Уж нет ли у вас с ним сговора, а?

– А вот с чего... Как вам известно, Амур для России – это лелеемая Невельским с детства мечта. Ценою принесе­ния им в жертву карьеры и большого риска она осущест­вляется, но еще не осуществлена – до конца еще далеко, а откладывать дела ни на один день нельзя. Не таков Не­вельской, чтобы отступить теперь, когда труднейшая часть пути пройдена.

– Придется опять нам помогать, если вляпается? – во­просительно заметил Меньшиков.

– И поможем, непременно поможем, ведь это в конце концов наше общее дело, в котором мы сами ничем не ри­скуем.

– Так-то, Геня, обстоят дела, – заключил Корсаков. – Ты лезь в петлю головой, а они тебя, может быть, соблаговолят поддержать, – продолжал с иронией Корсаков, не ви­дя, как от его рассказа засияли глаза Невельского: он радовался и тому, что Лев Алексеевич в нем не ошибся, и тому, что сам он пришел именно к единственно нужному решению.

– Нет, господа, – с сердцем продолжал Корсаков, – было бы по-джентельменски не прятаться, начать этот раз­говор при Невельском и стать, в случае твоего согласия, соучастниками, идущими на такой же, как и ты, риск. Меня точно ушатом холодной воды облили эти «патриоты» только до той черты, за которой начинается риск, не головой, нет, а чуть-чуть слегка стремительной карьерой... Да нет, даже не карьерой, а еле заметным, ничтожным ее застопориванием. Какая гадость!

Невельской боялся выдать себя: пусть лучше и Корсаков не знает, что он уже твердо решил действовать и что ему никакого дела нет до меньшиковских и других карьер, у не­го путь единственный и определенный.

Другое дело, что скажет Катя. Как она посмотрит? Это его беспокоило.

14. НОВЫЕ ДОРОГИ

В спальне Муравьева только что отбыли русское «присаживаиие» перед дорогой и сотворили короткую молитву. Днем отслужили молебен о путешествующих.

Качаясь из стороны в сторону в длинном атласном шлаф­роке, шаркала туфлями немощная тень Муравьева. В руках он держал два образка покровителя путешествующих муче­ника Спиридония, по-детски неуверенными шагами прибли­зился к отъезжавшим, благословил и неловко набросил шел­ковые гайтаны на склонившиеся головы. «Точно старец великопостник благословляет любимых послушников на ратный подвиг», – подумал растроганный Геннадий Ивано­вич и сам проникся сознанием важности своего предприятия.