Зарубкин подумал о нищих на Хитровом рынке. Он вспомнил кошмарного карлика у костра. Карлик! Он сел.
На улице раздался взрыв. Окно с покосившимися наличниками озарилось вспышкой, ставни заскрипели. Зарубкин спрыгнул с кровати. Снизу доносились крики, стрельба.
Он прижался к оконному стеклу, но смог разглядеть только несколько смутных силуэтов, пронесшихся по улице. Затем раздался какой-то грохот — стук копыт по камням. Лошадей было много. Он представил себе кавалерию. Раздались крики: «Бей жидов! Бей жидов!»
Зарубкин, подбежав к кровати, натянул штаны и вернулся к окну. Лизавета села, словно околдованная криками.
— Евреи, — сказала она.
Прошлой ночью убивали проституток, теперь — евреев. Здесь, на Хитровке, жило множество ростовщиков, которым офицеры были должны деньги. Зарубкин собирался уходить.
— Нет! — крикнула Лизавета. — Ты не можешь уйти, ты обещал! — Она протянула руку и уцепилась за него.
В коридоре загрохотали шаги. Открывались и закрывались двери. Зарубкин вытащил пистолет. Какой-то голос выкрикнул его имя — это был Ваня, — и он инстинктивно откликнулся, в тот же миг пожалев, что не промолчал. Лизавета выпустила его руку; он не в силах был взглянуть на нее.
Дверь рывком распахнулась, и в комнату, размахивая пистолетом, ворвался Ваня. Его широко раскрытые глаза сверкали в тусклом свете масляной лампы; он взглянул на Зарубкина, как потерявшийся ребенок.
— Это погром, Сергей! Пошли, сегодня стреляют евреев. — Он смущенно взглянул на Лизавету. — Гладыкин уже там, «пошел в тир», как он сказал.
Зарубкин знал Гладыкина больше года — это был крайне жестокий человек. Лизавета поднялась, обнаженная, и бросилась к Ване.
— Эй, ты! — крикнула она. — Вот тебе еврейка! Начни с меня!
У Вани отвисла челюсть.
— Прекрати, — в замешательстве произнес Зарубкин.
— Я здесь, вонючая свинья, вот все, что тебе нужно: шлюха и жидовка. Одним выстрелом убьешь сразу двух зайцев. Ну что, струсил, идиот?
Зарубкин хрипло воскликнул:
— Лизавета!..
Но она не обратила на него внимания, двинулась к Ване, который растерялся и словно прирос к полу. Она взяла его за руку, погладила запястье.
— Помоги мне, — обратилась она к нему.
И тут раздался выстрел. На миг комната осветилась словно вспышкой догорающей свечи. Лизавета отшатнулась от пораженного ужасом Вани, Зарубкин подхватил ее. Голова ее скользнула по его плечу, на сгиб локтя.
— Что ты наделала? — Кровь залила его руку. — Зачем?
Она подняла на него взгляд и пробормотала:
— Водка — это слишком медленно.
И внезапно тело ее стало неимоверно тяжелым.
— Но, боже мой, Сергей, она сама сделала это, — лепетал Ваня.
— Да, Ваня, я знаю, я знаю. — Зарубкин положил тело на кровать, опустился рядом и взял Лизавету за руку. — Да простит Господь ей этот ужасный грех, — наконец произнес он. — Пусть она покоится с миром.
Снаружи разносилось эхо криков и выстрелов. Внезапно Зарубкину показалось, что по комнате пронесся ветерок, и он поднял голову. Холодное дуновение коснулось его щеки, затем другой. Ветер прошептал его имя. Она все еще была с ним. Но вместе с тем он почувствовал и присутствие чего-то иного. Она еще на миг прижалась к нему, как делала это при жизни. Затем исчезла. Он посмотрел на Ваню, и волосы у него на затылке зашевелились.
На лице Вани возникла жестокая ухмылка. Лицо исказилось страшной гримасой ненависти. Ваня заметил его взгляд, и ухмылка исчезла. Зарубкин уже видел это лицо. На миг перед ним мелькнул пистолет, затем Ваня убрал его в кобуру. Он резко развернулся и вышел прочь, оставив дверь открытой.
— Ваня! — крикнул Зарубкин.
В ответ снизу раздался пронзительный вопль. Он торопливо бросился на улицу. Пули свистели в воздухе, словно мухи.