Улыбнувшись еще шире, она посмотрела на Билла так, будто он произнес ту единственную фразу, которую она могла бы счесть доказательством его любви.
— Напоминать актерам, в каком квадрате сцены им полагается упасть замертво.
Из спальни вышла Гейл, взяла с вешалки куртку.
Билл повернулся к ней:
— Я тебя выгоняю? Останься, будь нашим рефери. На мою голову обрушилась ветхозаветная песчаная буря.
— Сегодня у меня гипнотерапия. Это моя последняя надежда сбросить хоть пару фунтов.
— Я ей говорю: "Попробуй не есть", — сказала Лиз.
— Говоришь — с таким видом, будто ничего нет проще. Меня хватает максимум на восемь дней строгой диеты, потом включается автопилот, и я с чистой совестью оставляю свое тело в покое.
— Поговори с моим отцом. У писателей самодисциплина та еще.
— Знаю. Завидую. Я бы так никогда не смогла. Сидеть и корпеть день за днем.
— У бродячих муравьев — вот у кого самодисциплина, — сказал Билл. — А что есть у писателей, лучше меня не спрашивайте.
Гейл ушла, а они вдвоем сели обедать. Билл предположил, что переднее седло этого лесбийского тандема занимает его дочь — она здесь принимает решения и врачует раны. Он попытался внушить себе, что крайне гордится ею. Разлил по бокалам вино, купленное, когда он вылез из такси и пошел бродить в поисках знакомых домов и вывесок, — уже сообразив, что начисто забыл название ее улицы, не найдя в своем бумажнике ни телефона, ни адреса, вопрошая себя, как же, черт подери, собирался попасть в ее квартиру, даже если бы знал, где она живет, а потом набрел на таксофон, позвонил в справочную, и Лиз оказалась не просто в общедоступной базе данных, но и дома.
— Послушай-ка, я тут пытаюсь вспомнить, что еще в прошлый раз мог у тебя оставить.
— Твой халат носит Гейл.
— Гипноз. Возможно, это панацея.
— Ты оставил портмоне с дорожными чеками и паспортом. Сделай удивленные глаза, папочка.
— Я все гадал, куда его черти задевали.
— Ты отлично знал, где оно. Потому и приехал, так ведь?
— Я приехал увидеться с тобой, девочка.
— Знаю.
— Тьфу ты, плохой же из меня шахматист.
— Ничего. Я не теряю время на переживания из-за папочкиных задних мыслей.
— Только из-за его невнимания.
— Ну, что есть то есть.
— Честно говоря, ты даже родилась без меня. Слыхала когда-нибудь об этом?
— Только теперь слышу.
— Я был в Иедцо.
— Где?
— Это что-то похожее на монастырь, пансионат, где писатели могут, на все положив, хоть немножко поработать в тишине и спокойствии. Между прочим, не мои слова, а дословный девиз заведения. На арке ворот начертан. Готическим шрифтом.
Он поднял глаза от тарелки — посмотреть, улыбнулась ли она. Она, по-видимому, гадала, улыбаться или не стоит. Он помог ей убрать со стола, а затем позвонил в Нью-Йорк Чарльзу Эверсону.