— Примем все с покорностью: в правоте своей и на благо нам творит господь свою волю.
— Да будет воля его. И разум и душа мои смирились. Если б и сердце мое могло принять… Боже милостивый, неужели в последний раз я сжимаю и целую эту любимую руку!..
— Тш!.. Тише, дорогая! Идет Абби.
В дверях показалась кудрявая головка, а затем и вся фигурка и ночной рубашке, и в то же мгновенье девочка кинулась к отцу. Он прижал ее к груди и стал крепко, горячо целовать, еще и еще…
— Что ты, папа, разве так можно? Ты спутаешь мне волосы!
— Каюсь, больше не буду. Прощаешь папу, моя дорогая?
— Ну конечно прощаю! А ты правда каешься? Это не нарочно? Ты совсем — совсем правда каешься?
— Разве ты не видишь, Абби?
Он закрыл лицо руками и сделал вид, что плачет. Девочка, тотчас пожалев, что вызвала у отца слезы, заплакала и сама и принялась отрывать у него от лица руку, приговаривая:
— Не плачь, папа, я не хотела тебя обидеть. Правда, не хотела. Ну, папочка!
— Она тянула отца за руки, разжимала ему пальцы и вдруг, поймав его взгляд, воскликнула:
— Да ты вовсе и не плачешь! Нехороший папа, ты меня обманул. Пойду к маме, я на тебя обиделась.
Она хотела слезть с отцовских колен, но он обнял ее и сказал:
— Нет, дорогая, останься со мной. Папа признает свою вину, не сердись. Давай поцелую тебя и вытру слезки. Папа проект прощенья у своей Абби, в наказание он сделает нее, что она ему прикажет. Ну вот, слезок больше нет, и нет ни одной спутанной кудряшки. И все, что только захочет моя маленькая Абби…
Мир был водворен. Личико ребенка прояснилось, засияло улыбками, и вот уже Абби гладит отцовскую щеку и назначает кару:
— Сказку! Расскажи сказку!
Но что это?
Взрослые затаили дыхание, прислушались. Шаги… шаги, еле слышные сквозь порывы ветра. Они ближе, все ближе и все слышнее… Но вот они снова стали глуше и замерли вдали. Полковник и его жена глубоко, с облегчением вздохнули, и отец спросил:
— Сказку? Веселую?
— Нет, страшную.
Отец пытался уговорить дочку, что лучше бы веселую сказку, но Абби стояла на своем: ведь ей обещали сделать так, как она захочет; и отец знал, что должен, как истинный пуританин и солдат, сдержать обещание. А девочка все убеждала:
— Ведь нельзя же всегда только о веселом рассказывать. Няня говорит, что людям не всегда бывает весело. Это правда, папа? Мне няня так сказала.
Мать вздохнула, мысли ее снова обратились к великому, безысходному ее горю. Отец сказал мягко:
— Правда, детка. С людьми бывают несчастья. Это грустно, но это так.
— Ну вот и расскажи сказку про несчастных людей. Только такую страшную, чтобы мы прямо дрожали, как будто все это происходит с нами. Мама, ты сядь к нам поближе и держи меня за руку, чтобы мне было не так страшно. Ведь когда все вместе, рядом, не так уж боишься, — правда? Ну, папа, начинай!
— Жили — были три полковника…
— Вот хорошо! Я знаю, какие бывают полковники. Потому что ведь ты тоже полковник, я знаю, какие у них мундиры. А дальше?
— И вот однажды они все трое нарушили военную дисциплину.
Длинное непонятное слово понравилось девочке, она взглянула на отца с живым любопытством и спросила:
— Дисциплину? Это что-нибудь вкусное, папа?