Дин, я открылась перед тобою. Открылась… или этого мало?
Его зрачки. Незримым мостом они связывали его мозг с моим. Знает ли он, чего мне все это стоит? Понимает ли? Не знает, не понимает, он опустошает меня, а я его наполняю. И он пьет, потом ждет, пока я наполнюсь, и вновь пьет, не замечая чаши.
Я увидела его, когда танцевала в лесу под солнцем и ветром. Я кружила, а он, замерев в тени, следил за мной. Я ненавидела его за это. Это был не мой лес. Не моя позолоченная лужайка в оправе из папоротника. И он, явившись сюда незваным, отнял у меня мой танец. Я ненавидела его за это. Он стоял, утопая по лодыжку в нежных влажных папоротниках, похожий на дерево, с ногами-корнями и в одежде цвета земли. Я остановилась тогда, он шевельнулся и превратился из дерева в мужчину, рослого, коренастого, с могучей мускулатурой. Грязное животное. Ненависть моя вдруг обратилась в страх, и я застыла.
Он знал, что сделал со мной, и не смущался. Не плясать мне больше: теперь я знаю, что у деревьев есть глаза, а лес полон высоких, широкоплечих, грязных животных-мужчин. И не закружиться мне, и не взмахнуть руками, не вспомнив того потрясения, что вызвал его непрошеный взгляд. Как я его ненавидела! О, как я его ненавидела!
Танец в одиночестве — то была тайна новоявленной мисс Кью, чопорной викторианки — полотно с кружевами — и абсолютно одинокой. Теперь же я навечно обречена принадлежать ему, потому что он украл мою тайну.
Он вышел на солнце и приблизился ко мне, чуть склонив огромную голову. А я застыла на месте, мгновенно окоченев до самой сердцевины. Рука моя замерла над головой, стан оставался изогнутым.
Он спросил:
— Ты читаешь книги?
Не в силах двинуться, я вросла в траву. Жесткой рукой он тронул мою щеку и поднял мое лицо вверх, чтобы я поглядела в его глаза.
— Придется кое-что почитать для меня.
Я спросила:
— Кто ты?
— Дин, — отвечал он. — Будешь читать для меня книги?
— Какие еще книги? — вскрикнула я.
Он все еще держал меня за подбородок. Я подняла глаза, и они встретились с его зрачками. Мне показалось, что они готовы закружиться.
— Открой, — проговорил он, — и дай мне заглянуть.
Оказалось, что моя голова набита книгами, но он глядел на заголовки, потому что читать не умел. Его интересовало то, что я знала о них. И вдруг я ощутила себя ужасающе ничтожной, потому что знала лишь малую долю того, что ему было нужно.
— Что это? — резко спросил он.
Я поняла. Он выудил это из моей головы. Он отыскал, а мне было невдомек, что я знаю это.
— Телекинез, — отвечала я.
— А как это делается?
— Никто не знает, к тому же вообще не ясно, можно ли передвигать предметы усилием мысли.
— Это можно, — заверил он. — А вот это что?
— Телепортация. Почти то же самое. Когда силой мысли ты перемещаешь собственное тело.
— Да-да, вижу, — закивал он.
— Взаимопроникновение на молекулярном уровне. Телепатия и ясновидение. Я о них ничего не знаю. По-моему, все это просто глупости.
— Почитай об этом. Неважно, поймешь или нет. А это что?
В мозгу проступило, губы произнесли: «Гештальт». 1
— Что это?
— Общность. Ну как определенная группа лекарств. Или как ряд образов, совмещенных в одной фразе.
[1] Gestalt (нем.) — форма, образ, структура. Гештальт-психология, одно из основных направлений довоенной европейской психологии, впервые выдвинула идею целостности психических образований, подчеркивая, что целое есть нечто большее, чем сумма составляющих его частей (Прим. ред.).