Настя. Ах, как это хорошо!
Баклушин. А вы?
Настя. Про меня-то что и говорить! Кого ж мне и любить, как не вас? Так смотрите же!
Баклушин. Что смотреть-то?
Настя. Не обманите меня.
Баклушин. В чем? Я вам ничего не обещал.
Настя. Вы обещали меня любить, а это мне дороже всего.
Баклушин. Если я вам так дорог, отчего же вы давеча не хотели сказать мне своей квартиры?
Подходят к столу.
Настя. Я боялась, что вы войдете к нам, увидите нашу бедность и разлюбите меня. (Плачет.)
Баклушин. А плакать-то об чем?
Настя. Мне стыдно.
Баклушин. А зачем же стыдиться бедности?
Анна. А то чего же стыдиться-то! Есть ли что еще хуже, обидней бедности, ообенно для молодой девушки?
Баклушин. Мало ль что есть хуже бедности!
Анна. Вы посмотрите хорошенько на людей-то! Многие ль стыдятся того, что хуже-то, а бедности-то всякий стыдится. Вы сами бедности не знаете, оттого не по-людски и судите.
Настя. Оставьте, тетенька, этот разговор. Вы опять за то же. Я так счастлива, что Модест Григорьич у меня в гостях! Можно нам теперь хоть ненадолго и забыть про свое горе.
Баклушин. Вот теперь вы очень мило рассуждаете. Позвольте за это поцеловать вашу руку!
Настя. Ах, извольте, извольте!
Выходят из саду Фетинья, Мигачева, Лариса и Елеся.
Анна, Настя, Баклушин, Фетинья, Мигачева, Лариса и Елеся.
Фетинья. Ишь, блаженствуют! Ну, не обида это?
Мигачева. А вот я сейчас осажу их. (Подходит к столу.) Уж вы очень проклажаетесь за чужим-то самоваром. Нам самим нужно, у нас тоже гости; они хоть и не благородные, а пожалуй, что и почище будут. Бери, Елеся!
Елеся берет самовар и уносит.
Настя. Что с вами? За что вы нас обижаете?
Мигачева. Уж не взыщите! За свою собственность всегда могу.
Настя. Нам он был уж не нужен, мы бы и сами вам отдали.
Мигачева. Ну, еще когда вас дождешься, а так-то лучше. Да и платок-то бы отдали. Что щеголять-то в чужом.
Анна (отдавая платок). Возьмите!
Настя. Ах, какой стыд, какой стыд!