Виннету высвобождается, он копается в своем мешке под матрасом, вынимает из него череп, еще свежий: в полостях, между челюстями, видны полоски высохшего мяса.
Виннету снова ложится на тюфяк, кладет череп себе на живот, поворачивает его, играет челюстями; полуприкрыв ресницы, он поднимает череп над головой, смотрит на него, двигает челюстью; командир уходит, хлопнув дверью; генерал работает в своем кабинете, подписывает смертные приговоры, отпуска, рапорты интендантов, боевые донесения, он говорит по телефону с главным штабом метрополии, он слышит треск телефонной станции Экбатана, крики, ругань телефонистов, шум с кухни и журчание воды в туалете.
— Господин генерал, десантники отказываются повиноваться.
— Ну что же, оставьте их в покое, нам сейчас без них не обойтись, не стоит им перечить. Купание отменить.
— Господин генерал, я предупредил пленника.
— Останьтесь на минутку, лейтенант; это ваше первое дежурство? Вам наговорили обо мне ужасных вещей. Солдаты, этой ночью, на вышке… Все это правда, моя ладонь еще хранит следы объятий этой ночи, мои губы смяты принятыми и отданными поцелуями. Я не впадаю в искушение и — следуя вашим мыслям — в мерзость греха, удовлетворяя мои желания, мое тело и дух полны самоотверженности и меланхолии. На этом опустошенном острове повстанцы и силы поддержания порядка открыли тройственный лик божества: повстанцы устали от своей революции, мы — от наших репрессий; наша машинальная борьба порождает неизлечимую опустошенность всех моральных принципов; каждый впадает в самый сильный из всех свойственных ему грехов; стремление к его удовлетворению рождает в нем новые силы — силы разума, но не силы морали; лишь грешный человек приятен Богу. Подойдите ближе, ваша мать еще жива? Здесь почти все солдаты — сироты; естественное право не работает, и вы не сможете обвинить меня в жестокости. Забудьте привязанности вашего сердца, любите кровь, трепет мышц, думайте о камне, о рыболовном крючке…
Лейтенант пятится к двери, отдает честь, выходит. Часовой, перед тем, как закрыть дверь, делает знак рукой, генерал улыбается ему; лейтенант спускается по лестнице; часовой входит в кабинет, генерал хватает его за ремень, гладит его по животу, солдат кладет карабин на стол, подходит к генералу, тот обнимает его за талию, усаживает к себе на колени, целует в рот, солдат ласкает шею генерала:
— Все, что низко — прекрасно, безобразно все высокое. Солдат трогает ладонью губы генерала:
— Ты моя мать, мой отец, ты мой брат.
Ладонь генерала ласкает тело солдата через прорехи в штанах на бедре и колене.
— Не вы ли запретили нам зашивать нашу форму?
— Да, таким образом я держу вас в руках. Ты поедешь в воскресенье со мной, полковником, его женой и детьми на пляж в Лутракион.
— Его жена — блядь, она гниет на глазах. Старики забавлялись с ней в дождливые вечера.
— Уходи, сними свои руки с моей шеи, слезай с моих колен, уходи.
Солдат слезает с колен генерала:
— Но, господин генерал, я на посту.
— Уходи, уходи.
— Ухожу, ухожу.
Солдат, забирая со стола карабин, немного расставил ноги: в расстегнутой ширинке генерал видит черные трусы, его горло сжимается, он хватает солдата за ремень, запускает ладонь в ширинку, ласкает теплую, натянутую, наполненную членом ткань трусов; солдат, подняв руки, раздвигает ляжки, выпячивает живот и, склонив голову набок, стонет, зевает, пускает слюни.
Тивэ натягивает рваные, испачканные жиром штаны, садится на тюфяк, вытаскивает конский волос из дыр.
В полдень генерал открывает решетку, Виннету прислонился к стене, винтовка на плече. Тивэ встает, генерал упирает кулаки в бедра.
— Вы не моетесь? Вы не едите?
Генерал приближается. Тивэ отступает к стене:
— Твое кольцо кровоточит. Ты сам открыл себе кровь. Ты красив, я трогаю твою кровь, она обжигает мне пальцы, она наполняет твой член, она жжет мои губы, мой язык. Вы все, расчлененные, лежите передо мной, я выбираю голову, самые красивые руки, две ноги, самый большой член, самый мощный торс, собираю их вместе и склеиваю кровью. Дай мне твой член, пусть твои ноги скользят по моим бедрам.
Я не называю моего тела, я не знаю его, пусть взбираются на него твои руки. Виннету, выпусти мою кровь. Ты, ты. Я раздираю твою грудь, я вырываю зубами твои легкие, я опустошаю тебя, я высасываю тебя, как сырую перепелку, я надеваю на себя твою кожу. Пусть любят тебя, лаская меня.
Генерал склоняет голову на грудь Тивэ, он раздирает его рубаху, он кусает его горло, темное от грязи и масла, кусает губы, кровоточащие десны. Тивэ, прижатый к стене, отталкивает ладонь генерала, мнущую его живот.
Виннету давит на ступеньке лестницы пустую консервную банку. Генерал держит в ладонях голову Тивэ, поворачивает ее в сторону, кусает натянувшуюся на виске кожу с пульсирующей жилкой; ладонь генерала давит ухо, его ногти скребут кожу на голове:
— Тивэ, ты, такой сильный, такой решительный в служении своим страстям, позволяешь себе умереть. Выйди, будь с нами, мы — твои партнеры с ледяными щеками, идущие по безголосой земле, под безрукими деревьями, смешай твой пар с тем, что исходит от наших жестких губ, заройся с нами в дикую кожу диванов, изрыгай блевотину в огонь, ласкай наших собак, наших мальчиков и девочек с животами, затянутыми в кожу, вдыхай аромат нашего пота и спермы, вонь между наших раскинутых ляжек, запах трав и мыла на плечах наших девушек, разорви легкую ткань, укрывающую их, сожми в зубах свежее белье на их влагалищах; грызи его разорванные кружева, вычисти ими кусочки мяса, застрявшие между зубов; лижи ноги и колени служанок, целуй суставы их бедер, когда они нагнутся, чтобы служить тебе. Я посажу мальчиков к тебе на колени, пусть они дрожат в твоих руках, тебе не захочется живой добычи…
Генерал выходит, Виннету закрывает решетку, Тивэ ложится на кровать, раскинув ноги по обе стороны тюфяка; на его груди — слюна генерала, кровь высосанная им из его десен, мокрые лохмотья рубахи. В три часа генерал возвращается, он распинает Тивэ, прижав его руки к стене, Тивэ бледен, он задыхается, его сердце бьется в тени палача; его щеки, по которым никогда не текли слезы, горят. Тивэ, вырвавшись из рук генерала, падает в обморок; вечерняя прохлада приводит его в чувство; его голова покоится на выступающем из стены камне, его штаны расстегнуты, член засыпан землей, губы склеены спермой; он встает, падает на кровать.
…У меня не было имени. Меня называли Зуб; Ксантрай — Лоб, Вероника — Губа. Еще Рука, Живот, Плечо, Затылок, Ресница, Щека, Ляжка, Колено, Пуп, Нога. По той части тела, которой касался покупатель в знак обладания. Дети социального комиссара взяли меня с собой в заграничную поездку. Я готовлю для них комнаты в отелях, они едят паштет, сидя на белом горячем песке, они швыряют мне корки; без постели, без крова, без теплых вещей, я сплю ночью в уборных, сидя на ступеньках, журчание воды освежает мне спину; я не могу спать в машине, она закрыта; на пляже они кидают мне куски пробок, подгоняют меня криками и свистом, я бегу на четвереньках, беру пробку зубами и приношу к их ногам; они поят меня прокисшим вином, в душе, на возвышении перед морем, я намыливаю и тру их дикие тела, от которых во всякий час исходит для меня смертельная угроза; перед тем, как они присядут, я убиваю пауков в уборных; я рву для них бумагу и подаю им; сидя в багажнике, я ударяюсь головой о выступающую канистру с маслом, меня трясет на дорожных камнях и выбоинах, я не слушаю их смех — мои уши слышат, но ни мой разум, ни мое сердце, ни мое горло не отзываются. В городе Тивэ — правда, один из братьев кричал: «Фивы, Фивы, Фивы…» — они меня выпускают, я иду к фонтану; пшеница горит на солнце, я погружаю ступни в ледяную воду; мальчик поворачивает велосипед на дороге, его слишком короткие ноги не достают до педалей, поршни его ляжек хрустят у ржавой рамы, как закрылки насекомых. Я поливаю водой колени, она смачивает джинсы, подвернутые на лодыжках.