— Тивэ, Виннету убил мальчишку, маленького феля.
Тивэ вдыхает селитру…
Я буду приговорен к смерти, они съедят мое сердце и мои глаза, и мою мать, что живет во мне и питается мной. Они разделят по жребию мое жалкое тряпье, мое разбитое зеркало, мой янтарный шарик и мой транзистор. Ксантрай заплачет, эта нецелованная голова, это неболевшее сердце, эти неплакавшие глаза. О смерть, брось меня в навоз, пусть мимо проедет король, подними его ладонь, останови его слуг с черными соичьими челками на глазах, вооружи их мотыгами, пусть они разгребут навоз, подцепят мои колени, оглушат крыс у меня между ног; дай мне сгнить в пустынной стране, населенной грязными рабами; каждый день молодые владыки морей сходят на берег, прячутся в кустах, хватают семьи рабов, жгут их хижины, вытаптывают их поля; потом они возвращаются на лодки, будят гребцов, накачивают их тяжелым липким вином, смеются над тем, как они качаются на днище и нащупывают сиденья, чтобы сесть. Бог, который больше не бог, но оскалившийся камень, разбудит меня и соберет мои сгнившие члены. Выйдя от Мадам, я стал рабом, я нашел рабов Веронику и Ксантрая в нижнем городе в вечер прихода судов, груженных пауками, крабами и барабульками; Вероника принадлежит Кооперативу, она поднимает ящики с рыбой, ее лицо и руки в крови, моряки гладят ее плащ и мокрые шорты под ним, сухая полоска только между ног; она падает на ящики; в складе, освещенном снаружи, моряк завалил ее на огромную рыбу, его рука, клейкая от желчи — он только что вышел из трюма, где оглушал рыб и отрубал им головы — его грубая рука залезает под ее шорты, треплет влагалище, заливая его желчью; ребенок швыряет портфель в стекло; Вероника из-под плеча моряка смотрит на сети и паруса, дрожащие в лунном свете; сто раз она прочитала цифры, нарисованные на носу судна; моряк проникает в нее, бьет ее по лицу, между глаз, тяжелым кулаком; глаза Вероники наливаются кровью; моряк, возбужденный запахом крови, давит груди Вероники; рыболовный крючок, прицепившийся к куртке моряка, прокалывает плащ Вероники и впивается в ее грудь, она кричит, моряк поднимается, его обмякший член волочится по плавнику рыбы; он встает и втаптывает Веронику сапогами под груду рыб; там и лежит она, израненная, до зари; Ксантрай, в набедренной повязке, ходит от кабака к кабаку, ползает под стойками и столами, обшаривает урны, собирает окурки; мужчины, сидящие за столами, толкают его, он падает, разбивая губу о плевательницу; в казино он ползает под ногами игроков; женщины с огромными мундштуками в руках задирают ему подбородок; лакеи стегают его грязными полотенцами, воруют из карманов его джинсов окурки; вечером он, дрожа, стоит перед социальным инспектором, ожидая плетки; он поднимает руки, инспектор обшаривает его карманы, вынимает окурки и высыпает их в шкатулку с надписью «Для престарелых граждан». Инспектор шлепает его по заду: «Живо, на псарню!»
Ксантрай пятится к двери, выходит в сад, ползет на четвереньках к псарне, перелезает через ограду; разбуженные, сбившиеся в кучу собаки рычат, он ощущает на плечах их горячее дыхание; он пробирается в конуру собачьего сторожа, тот, пьяный, лежит на пороге, Ксантрай спотыкается об его тело, гасит свечу и ложится на тюфяк; посреди ночи сторож будит его: «Завтра они посылают меня на военную подготовку, они хотят призвать нас в армию, десять государственных рабов на одного свободного. Я уезжаю сегодня утром. Они поставят нас во вторую линию. Ни отступить, ни сбежать. Не спи, смотри на меня, говори со мной. Моя жена и дети прячутся в городе. Вчера дети социального комиссара заставили меня пить, я блевал на ирисы, они стояли перед входом в конуру, не пускали меня. Я видел, как один из моих детей проходил по переулку, он катил бочонок с навозом, его впалые голые плечи почернели от оглобель…
Собаки воют, в утреннем сумраке бряцают ружья. Я, Тивэ, третий сын ветра, работаю на гражданской почте, я сортирую письма, мои ноги прикованы к столу; с самого утра я стою в углу центрального зала; свободные люди отправляют телеграммы; серебряное кольцо в моей губе кровоточит, ноги трясутся, кровь блестит; в полдень молодая служащая, свободная, приносит котелок, в котором смешаны куски хлеба, недоваренное мясо, зерна овса и печенье; она ставит котелок на кафель, я опускаюсь на корточки и ем; она стоит и смотрит, потом присаживается на угол стола:
— Кем ты был, когда был свободным? Я молчу.
— Я свободна уже год.
Я поднимаю глаза и вижу на ее губе отметину от кольца.
— Уже год, посмотри.
Она задирает платье, трогает пальцем колено, исполосованное рубцами.
— Моя хозяйка заставляла меня ползать на коленях по битому стеклу. Она отдавала меня своим любовникам, чтобы они продолжали ходить к ней.
Она расстегивает ворот платья: на ее плечах, на горле, на грудях видны следы зубов.
— Этим утром они отобрали в семьях рабов тысячу младенцев для собак, которых вечером отправляют на задание; псарня и все вокруг нее залиты кровью, повсюду лоскуты мяса, кровью окрашена земля, кровью пропитан воздух. У рабов будут отнимать продукты, чтобы кормить солдат и собак; рабы будут есть только траву и грибы из леса. У тебя ссадина на затылке, хочешь, я тебя перевяжу?
— Не надо, они все равно сдерут повязку. Это комиссар: сегодня утром, когда он брился, я опоздал принести тазик с теплой водой.
— Когда ты станешь свободным, твои раны затянутся, и ты забудешь о побоях. У меня есть маленькая комната с другой стороны порта. Мой брат еще раб, я выплачиваю деньги за его освобождение. Уже четыре года я не вижу его чистого лица: он работает в угольной шахте, его тело всегда черно, глаза изъедены угольной пылью: когда его бьют, из них сочится черная кровь. Ешь, не смотри на меня, не улыбайся мне.
Я ем, смотрю на то, что ем, я не имею права смотреть на жизнь, на свободных зверей; если я встречусь глазами с глазами свободного человека, я буду избит до крови, а этот свободный человек может убить меня одним ударом ноги; каждую ночь мои плечи пухнут; я сплю в почтовом фургоне; телеграфисты рвут письма, а доносят на меня, они вынимают из карманов фотографии голых женщин и трут ими по моим губам, я молчу, не двигаюсь, они опрокидывают меня на мешки с письмами, трут фотографии о мои джинсы в паху, они щиплют кольцо в моей губе, дергают за него, на их ладони брызжет кровь, они бьют меня, катают мою голову по залитым кровью письмам, потом они убегают, хватают девушек в переулках, затаскивают их в подвалы; они перерезают горло беглому рабу, его одинокий крик нарушает кровавые сны загнанных в склад и спящих стоя рабов, заспанный игрок открывает окно казино и зевает, наклонив дрожащую голову. Все свободные женщины ласкают меня, выходя из телефонных кабин, их руки скользят по моим бедрам, их глаза опускаются на мой живот, поднимаются к груди, они суют в мой карман деньги, адреса, непристойные записки. Чтобы увидеть, как меня, голого, хлещут кнутом, как я истекаю потом и кровью, они доносят на меня. Священники проповедуют рабам, перевязывают их раны, чтобы усыпить бунт…
Дежурный офицер открывает дверь в погреб.
Тивэ поворачивается спиной к стене, не прикрыв бедер; офицер опускает глаза:
— Генерал придет поговорить с вами ближе к полу дню. Оденьтесь и умойтесь.
Тивэ опускает голову на плечо, опускает глаза; офицер оглядывает пол, кровать, грязные ступни Тивэ. Тивэ, прикрыв глаза, смотрит на разглядывающего его молодого офицера, он улыбается его удивлению, его смятению; губы молодого человека красны, полны, никакого следа от кольца; офицер тихонько выходит, часовой закрывает решетку, потом дверь, на его губах — следы кофейной пенки:
— Море сегодня спокойно, ожидают прибытие пятнадцатого артдивизиона. Одни новобранцы.
Тивэ открывает глаза, тянется к солнцу.
Солдаты идут на построение. Плещут знамена, подошвы трутся о землю; потом, внезапно, крики, споры, удары кулаков о бедра и груди; взвод Тивэ возвращается в казарму. Солдаты ложатся на тюфяки, достают комиксы, командир ходит между кроватей, бьет по бедрам, тянет за руки:
— Вставайте, убийцы, вы нужны генералу.
— Пусть освободит Тивэ, и мы будем его слушаться.
Солдаты крутятся на кроватях; на полу валяются смятые, грязные обрывки комиксов: заспанные солдаты приносят их на подошвах из уборной после сиесты; командир гладит висящие на кроватях каски, покачивает прозрачные мешочки, куда солдаты складывают отрезанные уши и пальцы убитых повстанцев; насосавшиеся крови клопы падают с верхних тюфяков и из блестящих волос; солдаты читают, засунув ладони между ног и мечтательно теребя члены, руки, держащие комиксы, подняты вверх.
Генерал сказал: если они сейчас же выйдут, отведи их вечером на пляж.
— Сволочь, сволочь, потаскун.
Виннету встает с кровати, командир хватает его за ремень:
— Ты, скажи им: «Генерал нуждается в вас, он позволил вам вечером искупаться».