— Я умираю, навались на меня, задуши.
Он вытирает пальцы о лохмотья ее платья, поднимается, разводит кусты, выпрыгивает на аллею за спиной сержанта, бежит к стене, садится на корточки, падает на землю, стонет, тянет руки, сержанты оборачиваются:
— Раздирай, пожирай, грязный Бог, Непорочная Дева, твои воды отравлены… все солдаты… Расчленяй, кусай, жри, Аурелио, я никогда не молюсь. Святой Франциск на окровавленных мышиных лапках. Ночью не буду молиться; солдаты разденут меня, я вставлю распятие между ляжек, солдаты будут плевать в него, их слюна смешается с водами из моего влагалища, которое ласкают твои пальцы, кусают твои зубы; твой язык проникнет в мои срамные губы, раздвинет их, твой нос распушит прядь в моем паху, твои ресницы будут царапать мой живот; голова Христа, небесного жениха, из слоновой кости и черного дерева, в моем влагалище, и я счастлива, твердые, холодные губы Христа на моих срамных губах. Возбуди меня, мой солдат… Она смеется, бьет ногами по земле, сержанты раздвигают кусты, она, скрестив руки, изгибается, голые ноги раздвинуты, на коленях блестит кровь; сержанты приближаются, наклоняются, ее рука с пистолетом приближается к виску: «Черт, отбери у нее пистолет, она еще дышит»… Сержант вырывает пистолет, швыряет его в кусты, распластывает ладони на животе девушки, другой пристраивается рядом, он берет голову девушки двумя ладонями, тянет ее к себе, целует уже побелевшие губы, его зубы трутся о щеки девушки; тот, кто ласкал живот девушки, подносит губы к ее влагалищу; почувствовав вкус крови, он принюхивается, плюется:
— Она кровенит, не трогай!
— Мне все равно, сейчас ночь.
Сержант расстегивает ширинку: «Черт побери, черт побери», совокупляется «Черт побери, черт побери…»; тот, кто целует и кусает ее рот, отстраняется.
— Она кончает, посмотри, у нее дрожат губы.
И он снова впивается ртом в остывающее личико.
Вокруг куста самшита вьются мухи; в тот миг, когда сержант вставляет свой покрытый кровью член, белая слюна выступает в уголках губ девушки, ее голова скатывается набок; сержант тянет ее голову, другой, лежа на ней, задыхаясь, скребет ей грудь, сержант пожирает бесчувственную голову, обескровленные шейные вены; его плечо, бедро, колено скребут землю, его член, стоящий под тканью, касается локтя другого солдата; девушка исчезла в тени пиршества. Тут же налетевшие из кустов мухи, жужжа крыльями по круглым листочкам, взрывают пыль, обновив вонь гниения и слюны; они покрывают поляну, садятся на тела, привлеченные дрожанием мышц и клокотанием спермы под кожей солдатского члена.
Иллитан продышал окошко в пыли на полу. На ставнях — руки часовых, слышны их голоса:
— Эй, Немец, сторожи лучше своего зверя! У святош заварушка.
— А где генерал?
— Щиплет своих малышей.
— Это у старика горит окно?
— Да, он не закрыл ставни, сидит за столом, смотрит фотографии.
— Мясо сегодня мерзкое, блядь!
— На вышках все переблевались.
— Все черное, блядь, а внутри — белые прожилки. У меня все зубы ими забиты.
— Можешь выковыривать их до полуночи. Пока, Немец!
Иллитан сидит на корточках в лунном свете, Немец снимает руку со ставни и возвращается на парту; Иллитан вытягивает связанные руки на колени, Немец гладит его по спине прикладом винтовки:
— Ты слышал, что они говорили? Блядь, ну что вы ни как не уйметесь?
Приклад поднимается к подбородку:
— Вы не можете жить в дерьме, как все остальные? От вас не прячут солнце, вам не мешают ебаться. Воды у вас не отнимешь, ее у вас до хуя.
У себя на родине все солдаты живут, как волки, они, как и вы, бьют своих жен, они грязные, они ебутся на столе или на навозной куче, на подоконниках у них стоят календари, и что же? Они молчат. Что до меня, я хотел бы стать генералом…
У меня дома было чисто, было хорошее сено, зерно, скотина, их можно было трогать и не запачкаться. А эти глупы и грубы… Я умею петь, я верю в Бога… Ты спишь? Иллитан поднимает глаза на солдата.
— И вот, когда они пришли сюда, когда увидели ваши лачуги, ваших женщин, вашу одежду, увидели, как вы глупы и ленивы… они бьют вас, как зеркала, в которых увидели свое отражение.
Иллитан кладет голову на связанные руки, солдат спрыгивает с парты, подходит к возвышению, берет мел, скребет им по доске. Иллитан, Иллитан, на помощь, на помощь, солнце давит на мои веки, пламенем поднимается по ногам, я бегу, раздвигая кусты, на помощь, Иллитан, на помощь, я присел, поднял капкан, Башир кричит, его плечи катаются по белому песку, я хватаю зубы капкана, разжимаю их, нога кровоточит, скользит по моей руке, Башир бросается ко мне, плачет; перед нами площадка из белого песка, колеблемая ветром проволочная решетка, ограждающая теннисный корт и, чуть выше, большая белая вилла, наполовину укрытая красными листьями: теперь они ставят капканы; когда они увидели, что я попался, они побежали ко мне с ракетками в руках — я растираю рану теплым песком — она кричала: «Соссело, посмотри, маленький черножопый», ее голые ноги под короткой теннисной юбкой дрожали у меня над головой, ракетка прижата к груди, я бросаюсь к ней, кусаю ее за ногу, она кричит «Ох, Соссело, он меня укусил, убей его», тот смеется, отвернулся и смеется, она теребит капкан, я кусаю пальцы, чтобы не закричать; «Оставь его, сестренка, ночью они его заберут».
— Поставь везде капканы, Соссело, чтоб было видно из окон.
Они возвращаются на корт, мяч бьет меня в висок; по ноге слизью стекает кровь, засыхая, как муравьи.
Иллитан, Иллитан, его слезы ласкают мои губы, его тельце трепещет в моих руках, они играют в теннис за решеткой, зачем ты пришел? В кустах лежал кусок хлеба; вставай, они увели маму… я стану большим, я восстану, я освобожу вас всех, я встаю, поддерживая его под руки, рана на его ноге блестит от песка и крови, я отомщу за вас… я войду в город… я отомщу… мой кинжал звенит во всех городских кварталах…