Он вслушивается в шорох листьев у бассейна, в плеск воды, зеленеющей на цементе и мраморе.
Он выходит, с расстегнутым воротником сутаны идет по коридору, к дортуару. Внезапно на углу он встречает мальчика босиком, пуговицы пижамы расстегнуты:
— Куда ты, Жан-Батист?
— Подышать воздухом. В дортуаре воняет какой-то отравой.
— Ты же знаешь, что не имеешь права выходить. Ты должен спать в руках Божьих.
— Да, но я не сделаю ничего дурного, и потом я хотел бы полюбоваться ночью. Они спускаются по лестнице.
— Но ты босиком?
— У Океана всегда ходят босиком, даже по чертополоху. И Кэйт тоже. Она вместе с нами дерется с мальчишками, которые сталкивают маленьких рабов в крапиву.
У подножья лестницы вечнозеленая пальма гладит мальчика по бедру, он берет священника за руку. Они проходят галерею; лежащие на земле осколки стекла — лабораторных сосудов, брошенных студентами — сверкают в лунном свете:
— Ты не боишься порезаться?
— Вы слижете мне кровь… мои подошвы дубленые, как у чертей. А вы почему не спите, отец мой?
— В моем возрасте уже почти не спят.
— Почему?
— Бог велит бодрствовать.
Мальчик протягивает руку, его ладонь скользит по ограде теннисного корта, на асфальте блестят лужи, наполненные гниющими листьями, пролетающие птицы задевают сетку. В долине гудят, трещат заводы и вокзалы, испуская пучки лучей то в небо, то на верхушки деревьев. Мальчик подносит к губам руку, испачканную ржавчиной, вдоль ограды розы дрожат, как после дождя.
— Искупайся, Жан — Батист, ночь тепла и светла.
— Это запрещено.
— Купайся, я тебе разрешаю.
— Настоятель еще не спит, его окно освещено, вдруг он услышит шум воды?.. Вы останетесь у бассейна, чтобы объяснить?
— Купайся голым, мы же оба — мужчины. Ну же!
Мальчик шлепает по цементу, прячется за вышкой для ныряния, снимает рубаху; его руки и ноги дрожат, ветерок шевелит пушок внизу его живота; мальчик развязывает штаны, они скользят по бедрам на ступни, он переступает через них, быстро бежит к воде и ныряет; священнику на миг открывается белое тело, питаемое просом, шпинатом и черносливом — напрягшиеся мышцы еще не обрели рельеф, короткий член болтается между ляжек; он заметил также быстрый проницательный взгляд, который мальчик бросил на него перед погружением в воду; обхватив голову руками, священник качает ею из стороны в сторону; мальчик выныривает, трясет головой над вспененной водой, глубоко дышит, ныряет снова; вот он уже вцепился в стену, живот словно разрезан пополам черной водой, и вслушивается в шорох листьев, сплетенных со столбами ограды, в одинокие крики проституток на освещенной улице напротив дрожащей завесы листвы; священник, облокотившись на стальную балюстраду, улыбается запыхавшемуся ребенку, маленькому совращенному зверенышу, освобожденному надзирателем из любви; дыхание ребенка участилось, запретное удовольствие распирает его, горло трется о цемент. Земля вокруг бассейна черна и прохладна, замусорена конфетными обертками, шнурками и застежками от сандалий, трава полегла.
Мальчик переводит дыхание в лунном свете, волосы прилипли ко лбу, по подбородку течет вода, на горле блестит слюна.
— Еще разок, отец мой?
— Да, только смотри не простудись.
Мальчик ныряет, священник видит его расправившееся под водой тело, крутящееся, изгибающееся, от рук и ног брызжет пена; мальчик переворачивается на спину, ложится на воду, раскинув руки и ноги, трусы надулись пузырем, внутри колышется член. Священник, расстегнув сутану до пояса, вцепился руками в ограду:
— Выходи из воды и одевайся.
Ребенок, напуганный этим криком, почти рыданием, неподвижно замер в воде:
— Уже, отец мой?
— Выходи из воды. Я вижу, как вокруг твоей шеи расплывается кровавое пятно… Впрочем, останься еще ненадолго.
Но ребенок уже вылез из бассейна, стоит босиком на сырой земле, рукой прикрывая срам из страха перед гневом священника, и не может больше нырнуть. Он бежит по цементному полу, размахивая руками, бьет себя в грудь ладонями, прячется за вышкой, вытирает мокрое тело смятой пижамой, одевается. Потом, дрожа, подходит к священнику, ткань пижамы прилипла к коленям и животу.