— У меня нет его больше. Оно пропало, когда они убили моего ребенка там, в Септентрионе.
— Я твой сын. Дай, я поглажу твою грудь, твой живот, молоко появится, чтобы напоить меня.
Всю ночь он плюется, притиснув Амиклею к стене, он швыряет ее на трупы, кусает ее, щиплет за низ живота и грудь; он давит ее, лижет ей шею и горло, упирает кулак ей в живот. Она со сгустком крови, налипшим на губе, чувствуя голой спиной холодный член одного из убитых, позволяет парню терзать себя; задерживая дыхание, глотает его плевки. Лишь утром он уснул на ней; в озаренный барак впорхнули птицы, осколки окон заблестели, свежий ветер охладил ее плечи и слезы на ее глазах. На соске сверкнула капелька молока. Тогда, разбудив парня ударом колена, она забылась сном; Кмент в полусне открывает губы, его язык слизывает каплю молока с отвердевшего соска; после он засыпает, и, стоит ему застонать или повернуться во сне, тычется языком в сосок.
Амиклея спит в постелях агонизирующих и помогает им умереть. Она также прячет разыскиваемых повстанцев, те сдерживают дыхание под кучей наваленных на них трупов; солдаты уважают Амиклею, по приказу губернатора они привозят ей муку и сахар. Бывают вечера, когда сахар блестит на губах всех детей нижнего города, их желудки набиты мукой; ее едят сырой, засунув голову в мешок. Вот Амиклея одна в своем бараке, освободив и помыв настил, ждет Джафара. Повстанец, командующий речным округом, сутенер тридцати женщин, Джафар в день доставки муки и сахара навещает Амиклею. Он уносит мешки в горы, где расположились лагерем его летучие отряды. В бараке он взвешивает, выбирая, мешки, пистолет и кинжал бьют по его бедрам. Амиклея удерживает его за руку, за талию, он отталкивает ее; в руке у него ружье, он оборачивается, козырек затемняет его глаза, волосы прядями торчат из-под надвинутой на лоб фуражки; гимнастерка в талии плотно стянута и складками лежит на бедрах и ягодицах; Джафар хватает испачканной в муке рукой ворот блузы Амиклеи, трясет ее, свободную ладонь запускает в мешок, мука сыпется между его пальцами. Под смятой гимнастеркой с вывернутыми карманами он носит свитер, а под ним прячет овечью шкуру, украденную у оккупантов; от этого его руки, плечи, грудь кажутся толще, шерсть колет ему шею…
Амиклея проводит рукой ему по спине, он вздрагивает, поворачивает голову, упирается губами, покрытыми сахаром и мукой, в щеку, в волосы Амиклеи, прижимает женщину к своей груди, жесткой от гранат и патронов, рассованных по карманам, кусает ее губы, зубы, его львиная голова крутится, сокрушая плечи Амиклеи, его лапы рвут мокрый от пота клубок из плоти, волос и ткани — ее тело. Солнечные лучи исполосовали спину и ноги Джафара; он кричит, изрыгая пену на лицо Амиклеи, ее плечи, ворот ее блузы; она не в силах разжать его губы, поднять глаза, шевельнуть щекой, откинуть голову; клочья пены блестят на ней, Джафар слизывает их, тяжело дыша сверху. Так хищник покрывает слюной свою добычу. Джафар сжимает ее бедра своими крепкими от долгих переходов ногами, он опрокидывает ее на раскладушку, залитую молоком, ткань трещит под их телами, пружины натянулись, стойки из дерева и алюминия прогнулись, планка в изголовье кровати выскочила под тяжестью их яростных голов; Амиклея, задыхаясь, вцепилась в обсыпанные мукой патлы Джафара, ногти рвут камуфляжную ткань фуражки; приподнявшись, она отталкивает голову Джафара; тот одной рукой расстегивает ширинку, другой, втянув живот, рвет платье Амиклеи от бедра до бедра, своими сладкими плевками он слепит ее глаза; он крутит головой, освобождаясь от вцепившихся в нее пальцев, как лошадь от удил. В разбитое стекло стучат обрывки картона. Ночной ветер поднимает пыль вокруг барака; прожекторы освещают окна борделей, сплетенные тела людей в сумраке уборных, на грязном полу, ведра, тазы, умывальники, зеркала, стальные вешалки для полотенец, загаженные перегородки, складки приоткрытых занавесок с дрожащими на них прозрачными каплями спермы:
— Кто видит, как по его жилам бешено мчится кровь, познает свой разум; жестокость, поднимаясь, наполняет его грудь…
— …кротость.
— Меня разбирает смех, когда мы покидаем сожженную нами деревню, люди и скот свалены в кровавые кучи под луной. У меня встает на запах пепла и горелой крови. Часто я возвращаюсь на место резни, я касаюсь еще трепещущей вены или мышцы голого ребенка, скорчившегося вблизи кучи трупов. Иногда он открывает глаз, и я бью по этому глазу прикладом винтовки. Я приманиваю шакалов, жадно дышащих за дымящимися развалинами, поднимаю ребенка и бросаю его в дым; слышно, как там сталкиваются клыки, из-под дымной пелены брызжет кровь, летят кровавые ошметки; я ставлю внутрь ногу — шакал кусает мой башмак, раздирает шнурки; мои товарищи, сидя на корточках в винограднике, пожирают гроздья; сок, смешанный со слюной, стекает по их горлам на ширинки с набухшими от резни членами, не опадающими из-за воя шакалов и моего прерывистого дыхания; шакалы стаскивают тела, распростертые на крышах и скатах хижин; тела падают на зверей, которые тянут их за ноги.
Я сажусь на кучу трупов, мой зад промок от крови, под моим членом клокочет чье — то горло, под моими ляжками дышат две груди, я запрокидываю голову, и мои глаза теряются в усыпанном звездами небе; вздохи подо мной слабеют, я дрочу на звезды, моя грудь вздымается, когти шакалов скребут по каменной плитке. В долине фары джипов и бронетранспортеров слепят спаривающихся на камышах и розовой гальке зимородков, обезьян, совокупляющихся на обломках теплоцентрали или играющих на остановленных трансмиссиях и редукторах. При шуме моторов из гор трупов раздаются стоны и вздохи, но подо мной все тихо, и я кладу руки на затылок, раздвигаю ноги, мой член ползет по животу и оттопыривает ремень. Фары пронзают дым, я встаю, толкаю товарищей, засевших в винограднике, давящихся ягодами, и мы до рассвета мчимся к морю, чтобы смыть жестокость наших тел и душ.
В резне, в огне, в насмешках и забавах на допросах мы клонимся, мы дрожим, мы рассыпаемся, как камни. А ты любишь меня, ты хочешь слепить из моего железного члена детскую ручонку, из моей громовой челюсти — ларец для своих слез; я — сокрушающий камень, ты — зыбучая земля; огонь, пожирающий все вокруг, не коснулся меня, пот выступил на наших лбах — и вот мы странствуем в небе ночном, то мирном, то крутящемся бурно к восходящему Солнцу, к оку тишины, где собрана вся ярость земных сражений.
Джафар ведет Амиклею в бордель, толкает ее к стене общей комнаты. Мальчики — слуги — в их волосах застряла конская щетина — окружили ее и принялись ласкать грязными пальцами; ее живот, руки, лицо, стали липкими от их прикосновений; их пальцы дрожат оттого, что весь день они дрочили и лакали вино.
— Теперь, приготовленная, умащенная, освященная нашими руками, теперь, сестра Амиклея, ты можешь без сожалений отдаться тем, кому велит Джафар.
И Джафар отдал ее своим товарищам. На заре он вытащил ее из их рук, из их ног, он вытер волосы Амиклеи ладонью, он прислонился спиной к стене, расстегнулся и выпятил свой расстегнутый гульфик. Он выгнулся под зарешеченным окном. Спящие бляди, клиенты, сутенеры, сводни вздрагивают, когда первый солнечный луч касается их сопливых ноздрей, их залитых вином грудей, их животов со склеенными спермой прядками, их губ, на которых свежий ветерок колышет волоски с лобков. Амиклея просунула руку между ляжек Джафара, насвистывающего с соломинкой от коктейля в зубах, она берет член, прижимает его к своим губам, трясет его; член, зажатый в руке, нагревается, растет, Амиклея обнимает его полуоткрытыми губами, на ее зубах блестит слюна, ее верхняя губа накрывает головку члена, кипящего, как край отравленного кубка, ее глаза блестят, затуманенные, блестят.
…Вот уже месяц женщины идут по разоренной равнине; весна только начинается; солдаты, все молодые, бьют их, стегают кнутами; однажды вечером Амиклею, спавшую на земле, пленницы унесли в развалившийся барак; вдоль его стен зацвела глициния; здесь, на пепелище, родился ребенок; ветер вздувает пепел, словно идущий человек. Солдаты пьют, горланят песни, кидают черные камни и куски толи в женщин. Один солдат вытаптывает глицинию сапогами, прикладом, он отталкивает женщин, отбирает ребенка, мокрого, холодного, уходит, бежит к солдатам, сидящим вокруг костра, он подбрасывает ребенка в воздух, ловит его, обливает вином, осыпает землей, держит вниз головой, зажав его ножки в своих затянутых в перчатки ладонях. Амиклея стоит, не двигаясь, женщины пытаются удержать дверь развалившейся хижины. Одна из них, которую насилуют солдаты, кричит, ее голова бьется об их отяжелевшие от снега и отвердевшие от мороза сапоги, при ходьбе по насту они стирают большие пальцы ног; черный паук на нарукавных повязках солдат полинял от пота ударов, объятий, от дождя, от пролитого супа. Женщины подурнели, усталость и нужда разрушают их; может быть, свежее личико, немного блеска в глазах, нежное прикосновение пальчика смогли бы взволновать молодых солдат, но они не замечают ничего, они ненавидят эти безразличные тела, они бьют их по привычке и приканчивают от скуки. Солдат бросил ребенка на живот Амиклеи, ничком лежащей на рельсах. Когда стемнело, тот же солдат схватил еще живого ребенка, поднял его за ручку и выбежал; в другой руке у него бутылка спирта; прикрепив ребенка к мотку колючей проволоки, солдат выстрелил; проволока спружинила; солдат снова прикрепил ребенка к проволоке и потащил ее к газовой камере. С расстрелянного вражеского бомбардировщика, рухнувшего на вершины сосен у озера, слетают орлы; в это замерзшее озеро пятнадцатилетние солдаты сгоняют пленных — они бьют их рамами и сиденьями велосипедов. Пленные — многие из них раздеты — прыгают на лед, автоматные очереди сбрасывают их на окровавленные сосульки; один из солдат хватает девушку, сбежавшую и спрятавшуюся в сарае велосипедистов, он берет ее за талию и так, танцуя, подводит к берегу, опускает ее в ледяную воду по шею, опускает на мгновение ее в воду с головой, потом подгребает две заостренные сосульки и сжимает ими горло девушки, пока та не умирает.
У газовой камеры солдат откалывает ребенка от мотка колючки и швыряет его в кучу живых и мертвых, сидящих, лежащих, стоящих вперемешку с их экскрементами, изошедшими в момент страха и гнева. Железная дверь заперта, солдаты толкают ее локтями, плечами, коленями; дверь дрожит; солдаты затаили дыхание; легкий железный утренний шум дортуара для девочек. Один солдат открывает дверь; сгнившие детские трупы хлынули, как дохлые рыбешки, к ногам солдата, он раздвигает их ногой; голые черепа, впалые щеки, вывихнутые плечи с отметинами кнута, эти ноги, такие тонкие, что их можно перебить одним ударом, глаза, на радужной оболочке которых кулак оставил кровавый потек, эти пробитые лбы, которые их мамы, когда — то такие молодые и красивые, целовали по вечерам, чтобы прогнать страшные сны, эти иссушенные губы, по утрам пылавшие на их лицах, розовые, теплые после сна, в предвкушении лакомства; солдат отряхивает сапоги; от башни к башне перелетают орлы. На спящую на сырых рельсах Амиклею медленно надвигается поезд, давя сгнившие трупы, колыбельки, коляски, детские кепочки, набросанные на пути и присыпанные мелким сверкающим снегом; пятнадцатилетние солдаты лезут в вагоны, набитые живыми и мертвыми детьми, срывают цепочки, медальоны, щипцами вырывают золотые зубы изо ртов живых, хлещущая розовая кровь агонии орошает вырванное золото и ищущие его щипцы.
Весной по реке плывут стволы деревьев, вода заливает камни, поля, леса, руины, унося увядшие цветы, кору, обломки игрушек, тряпки, куски кровли. От воды исходит свежесть, Амиклея с женщинами моют детей во вскрывшемся ото льда озере; пятнадцатилетние солдаты, прощенные, в майках защитного цвета удят рыбу, ловят на берегу лягушек. Амиклея и женщины укладывают детей на соломенные постели в бараке велосипедистов; они стирают и полощут куртки и рубашки пятнадцатилетних солдат; выцветшие нарукавные повязки горят в очаге. Пятнадцатилетние солдаты в испачканных тиной майках с хриплым смехом отрывают лягушачьи лапки и бросают их в кипящую воду. Светлой ночью они тихо поднимаются с подстилок, стряхивают солому с мятых маек, напяливают на себя сырые куртки и выходят; они бегут гуртом, стуча пятками по усыпанным сосновыми иглами камням; в лесу они трогают вражеский бомбардировщик, плюют на двойные кресты, нарисованные на крыльях и фюзеляже, они достают из карманов курток портрет Повелителя Войны, своего застрелившегося вождя, фотографию, сорванную со стены барака велосипедистов; они прикрепляют фото к стволу сосны, приветствуют его, вскидывая руки, они кричат, они топчут землю босыми ногами, они хватают самого юного, раздевают его, связывают ему ноги велосипедной цепью, подвешивают вниз головой на нижний сук дерева, они толкают его, стегают поясами, спрятанными под майками, они дрочат на его сотрясающуюся спину, на его растрепанные волосы, еще хранящие след от каски; потом, развязав его, они ведут его к реке, текущей в чаще леса, сметающей стволы на пути к морю; они бросают мальчика вниз головой в бурную воду и бегут, молча, задыхаясь, по их лицам хлещут молодые листочки, отблески луны и бомбардировщиков.
Амиклея проснулась, дети, младенцы спят в расстрелянной заре, прижавшись к ее бокам.
— О мать моя, принцесса Экбатана, столь благосклонная к крови твоих рабов, голова твоя — тяжкий мак. Отныне не жить мне вне диких миров.
Море серое, дети и подростки, одетые в просторную морскую форму, играют на палубе, спят, прижавшись к канатам; их руки и плечи дрожат во сне, они тявкают, словно охотничьи собаки, которым снится, как они гонят добычу и хватают ее зубами; на их щеках белеют отметины от ударов хлыстом, ранки в уголках глаз жжет солнце; они дрожат, когда их окатывают соленые брызги. Матросы перешагивают их тела. Они разместили их в своих каютах, перешили для них свои старые костюмы. На стоянках они выходят с детьми в порт и возвращаются с целыми охапками игрушек, сладостей, ботинок, передников и соломенных шляп.
Дети на палубе ходят за ними по пятам, но боятся прикосновений. Амиклея у борта курит тонкую сигарету, предложенную ей молодым капитаном. Он не осмеливается потрогать шрамы на руках и на лице Амиклеи; он влюбился в нее за глубокий шрам на груди у горла, словно след от топора; ночью он склоняется над ней, спящей, и целует шрам, скрытый простынею. Взлетает чайка, сидевшая на внешнем ободе иллюминатора; Амиклея вздрагивает, молодой командир убегает. Утром, в городе ста расписных куполов, он проводит рукой по заколоченным воротам имперской тюрьмы; Амиклея отбросила волосы назад, так, что стали заметны вырванные пряди.
— Моя мать, революционерка была заключена в эту тюрьму и обезглавлена в тот вечер, когда я родился, один, в тюрьме, я кричал на ее складной кровати.
Амиклея откинула голову, открыв напряженную грудь, молодой капитан припал к ней светлой кудрявой головой и накрыл губами шрам…
Губы Амиклеи сдавливают удлинившийся член Джафара, его спина стирает известь со стены. Все вокруг, клиенты и шлюхи, просыпаются, одеваются; опустив глаза, клиенты ныряют в утренний сумрак, спотыкаются о ящики, вытирают грязные руки о шины грузовиков, стоящих у подъезда; за дверями в подсобные помещения крысы шевелят кучи отрубленных свиных и бараньих голов, лижут свежую кровь, выгрызают глаза, уши, пробираются меж зубов; морские птицы, попавшие в ловушку после ухода грузчиков и мясников, бьются в стекла, кричат, их помет брызжет на лужи крови, взмахи их крыльев колышут крюки и прозрачные нейлоновые занавески, о которые вытирают свои окровавленные ножи подсобники. Заспанные дети за стойкой борделя стреляют друг в друга из пневматических пистолетов, украденных на бойне; они приставляют их ко лбам клиентов, валяющихся на полу. Джафар хватает ребенка, вырывает у него из руки пистолет, приставляет к виску Амиклеи и убивает ее; вздрогнув, оторвав губы от обмякшего члена Джафара, она падает навзничь, головой на плитки пола, ногами задев табурет. Джафар, отряхивая член, перешагивает через голову Амиклеи. Дети, прижавшись к бокам сводни, облизывают свои пистолеты. Джафар, спрятав член в ширинку и застегнувшись, идет к стойке, берет бутылку из рук мойщика посуды — в посудном баке в мыльной воде плавают волокна спермы — он пьет из горлышка, кидает пустую бутылку в полуголого мойщика и выходит на улицу, его войлочные сандалии шлепают по влажному асфальту.
Тем же вечером он в Лутракионе, с другой стороны реки; его помощники выставили посреди деревни доску объявлений; сам Джафар с крыши мэрии смотрит за населением, угрожая то ружьем, то пистолетом, то кинжалом; пистолет с бойни он хранит за рубашкой, иногда он достает его и целует ствол и рукоятку.
С другой стороны моря, на лыжном курорте, секретные эмиссары, официально не признанные правительством Экбатана, и представители стран, сочувствующих мятежу на Энаменасе, выпрыгивают из вертолета, придерживая шляпы; весь день они проспорили за столом переговоров, а к вечеру пришли — таки к согласию. Экбатан не признает и считает преступниками и рабами выродков, которые для своего освобождения убивают тех, кого призваны освобождать, или сохраняют им жизнь, чтобы затем повелевать ими.
Военные, разбитые в предыдущей колониальной войне, теперь, бесславно победив Энаменас на поле брани, возомнили, что одержали победу и в сердцах людей. Вскоре они стали скрывать свою неспособность честно править, разглагольствуя о необходимости жертв и капитуляции государства. В коридорах роскошных отелей генералы из штабов и разведки поздравляли друг друга, создавали союзы, снюхивались, выходили на солнышко, чтоб блестели ордена, ломая по дороге листья декоративных растений — рефлекс разрушителя — и, не в силах одолеть повстанцев, истязали подчиненных. У большинства, этих людей отечные, вздутые лица грабителей и сутенеров. Они осыпаны почестями и привилегиями, и это справедливо, ибо они принесли в жертву собственный разум.
Сержант Банделло в вечер своего прибытия на Энаменас перепрыгивает стену казармы, в заброшенной будке снимает форму: он спрятал на себе гражданские вещи, рубашку и джинсы, он сунул форму под будку; он убегает; в кармане его джинсов — пистолет с коротким стволом, который он спер у своего младшего брата перед отплытием из Экбатана. Банделло входит в бордель; Серж, спрятавшись в садике при борделе, ждет Одри, сына начальника полиции. Банделло старается не испачкать рубашку и джинсы. Шлюха, раздев его, сразу узнала трусы военного пошива; помяв пальцами, она расстегивает их; взяв парня за член, тянет его на кровать; трусы сползают ему на щиколотки:
— У тебя кожа жителя метрополии. Здесь у мужиков даже хуй загорелый.
Лежа под ним, она гладит и крутит сморщенные яйца парня, он, выгнувшись, скользит животом по ее грудям:
— Они звенят, как бубенцы.