— Где немцы?!
— Откуда?
— Неправда это! — зашумели люди.
— Правда. Они уже совсем близко…
Митрич пробился сквозь толпу и, остановившись напротив Полынина, зло сказал:
— Ведь опять врешь, Полынин!
— Зачем мне врать? Я… Мне шофер один сказал. Он сам, своими глазами видел их. Их танки ворвались в Гжатск.
— Значит, это не ты, а он видел? — наседал на него Митрич.
— Да врет он все! — крикнула пожилая женщина в сером платке.
— Залил глаза, вот и мелет несуразное! — возмущенно кричали люди.
В это время к собравшимся на опушке строителям быстро подошли батальонный комиссар Воронов и Степан Данилович Пастухов. Их отряд прибыл сюда вчера вечером. По приказу командующего ополченцы были приданы полку Потапенко, а Воронов назначен комиссаром вместо убитого осколком бомбы старшего батальонного комиссара Прокофьева. Командиром отряда остался Пастухов.
Заметив военных, встревоженные люди бросились к ним, стали спрашивать:
— Как же это, а?
— Неужели правда, что наш фронт прорвали? Воронов не знал, как сказать людям о том тяжелом положении, которое сложилось на фронте.
— Да, товарищи! Дела на фронте резко ухудшились… — сказал он и сделал небольшую паузу, чтобы немного успокоиться. Он не хотел, чтобы его волнение передалось другим. Люди молча ждали, когда снова заговорит этот седой военный с лицом человека, уставшего от забот и бессонных ночей. — Но… но это, — продолжал Воронов, — не значит, что мы должны впадать в уныние, опускать руки. Советское правительство, командование Красной Армии делают все, чтобы ликвидировать опасность…
Неожиданно из задних рядов раздался голос Полынина:
— А верно говорят, что наши Москву хотят сдать немцам?
Все повернулись и с удивлением посмотрели на него.
— Москву?
— Как Москву?
— Господи, что же это он говорит? — переводя растерянный взгляд с Полынина на Воронова, спросила Надежда Васильевна.
— Нет, что хотите делайте со мной, а я все равно прикончу этого человека нынче, — сказал Митрич и, схватив с земли лопату, бросился на Полынина. Но ударить ему так и не пришлось. Его схватили за руки, оттащили назад.
— Да ты знаешь, кто ты есть после этих слов?! — продолжал бушевать Митрич. — Ты… провокатор! Вот кто ты такой!
— Но позвольте… — возмутился Полынин.
— Не позволим!.. — оборвал его Воронов.
Воронов не понимал, как этот человек мог произнести такие слова. Да, наша армия отступает пока. Но ведь она отступает с боями… Все было за эти тяжелые месяцы войны, обо всем приходилось думать, но ни у кого никогда не возникало мысли, что Москва может быть сдана врагу.
— Мы знаем, что в последние дни вражеские агенты распространяют слухи, будто бы наше правительство, наша армия готовятся сдать Москву. Это гнусная клевета, товарищи!..
Полынин стал проталкиваться вперед.
— Нет, позвольте. Что ж, по-вашему, и я агент? И я провокатор, да?!
— Не думаю. Иначе бы мы с вами не так разговаривали. Вы услышали где-то голос провокатора или просто паникера и, вместо того чтобы пресечь на месте эти слухи, сами стали распространять их. Вы еще не видели немцев, а уже растерялись, струсили.