Озеров подполз к нему, с тревогой спросил:
— Что с вами?
— Бери мой автомат. Стреляй… — приказал побледневший Александр.
Иван начал стрелять. Но и этот автомат вскоре замолчал.
— Теперь все… И в вашем кончились патроны, — взглянув в сторону командира, с сожалением сказал Озеров.
Немцы, почувствовав, что у советских бойцов иссякли боеприпасы, поднялись и, не стреляя, не произнося ни слова, пошли вперед.
Кожин, превозмогая боль, с трудом достал из кармана последнюю гранату и, не спуская глаз с надвигающихся автоматчиков, стал ждать. Он решил в последнюю минуту подорвать и себя, и тех солдат, которые попытаются захватить его в плен.
— Живыми взять хотят, гады!.. — зло, сквозь зубы процедил Озеров и вдруг выхватил из сумки единственную гранату, вскочил на ноги и пошел… Прямо на гитлеровцев.
Рядом с ним тут же встало еще несколько бойцов — все те, кто еще способен был самостоятельно передвигаться и держать в руках оружие.
И Озеров, и его товарищи надеялись хоть на несколько минут задержать фашистов, отвлечь их от командира. Они не думали о том, что их могут скосить автоматной очередью. В них билась только одна мысль: оттянуть время, не допустить гитлеровцев к командиру.
— Назад, Ваня!.. Всем наза-ад!.. — приказал Кожин, но никто не услышал его ослабевшего голоса.
Наступила короткая, но страшная, оглушающая тишина. Расстояние между гитлеровцами и этой маленькой группой русских воинов все больше сокращалось.
Олег тоже хотел подняться и пойти рядом с Озеровым, но не смог. Ноги не слушались. Ему стало так обидно за свою слабость, что он даже заплакал. Кусая в кровь губы, он испуганными глазами смотрел на приближающихся немцев в стальных касках, на стволы автоматов с маленькими, темными отверстиями, направленными на дядю Сашу, Ваню Озерова, на бойцов, и ему стало так страшно, что он даже закрыл глаза. Закрыл, чтобы не видеть, как, скошенные пулями, рухнут на землю его товарищи.
«Вот сейчас… Сейчас еще раз прозвучат выстрелы, и все… Наступит конец».
И мальчик услышал выстрелы. Вокруг били пулеметы, гудели моторы, лязгали гусеницы, трещали деревья. Слышались перепуганные голоса немецких солдат: «Панцер! Панцер!»
Олег открыл глаза и огляделся. Первое, что он увидел, были танки. Самые настоящие советские танки. Со звездочками на башнях. Только они шли почему-то не с востока, не со стороны Березовска, а с запада. Танки, не останавливаясь, по просекам и лесным дорогам выскочили на опушку и стали спускаться в лощину.
— Нина, к командиру скорей! — крикнул Асланов фельдшеру, которая бежала от автострады.
Нина нашла Александра под полусожженным дубом. Опираясь на руки, он приподнялся с земли и смотрел в сторону Волчьей пади, где советские танки громили остатки немецкой колонны. Потом повернул голову и стал глядеть на своих однополчан.
Вскоре он потерял сознание.
Светлова сбросила с себя полушубок, расстелила его на снегу. С помощью Асланова и Озерова положила командира на спину. Потом расстегнула на нем шинель, взяла шприц, сделала противостолбнячный укол и стала перевязывать. «Господи, и врача, как назло, нет!..»
Через несколько минут Кожин пришел в себя и открыл глаза. Увидев перед собой заплаканное лицо Светловой, взял ее за локоть и слабо пожал:
— Не надо, Нина… Ты же солдат… — и перевел взгляд на Воронова: — Антоныч…
— Саша! — волнуясь, промолвил Воронов.
— Как мы, Ваня? Не разбили нас?
— Нет. Люди держались стойко.
— Это верно, Ваня?.. Ты говори мне все. Всю правду. Я должен знать.
— А разве я говорил тебе когда-нибудь неправду?.. Потери есть, но не очень большие, — с трудом выговорил он. Потом, помолчав, добавил: — Для такого боя небольшие.
— Понимаю…
— Жаль вот, что вы с Бурлаченко оказались отрезанными.
Нина закончила перевязку. Кожина перенесли в небольшую землянку. Он то впадал в беспамятство, то снова приходил в себя.