«Черт меня дернул вернуться снова в это пекло. Лучше бы отрубил себе кисть руки, чем… Другие же ухитряются как-то, а я струсил, не решился, — горестно думал Курт. — И почему это я должен терпеть такие муки и, быть может, умереть здесь? Что мне за это, чин генерала дадут или министром сделают? Как был я простой сапожник, так и останусь им. Если, конечно, удастся живым вырваться отсюда».
Скрипнула дверь, в барак хлынул холодный воздух. Обернувшись к двери, Штольман увидел Бруннера.
— А, Бруннер! Проходи сюда, к печке! — обрадовался он.
— Ты что не спишь?
— Повышен в чине. Генерал-истопник. Сам Адольф, твой тезка, пожаловал мне этот высокий титул.
Бруннер невольно оглянулся: уж не услышал ли кто?
— Тише ты, Эйфелева башня! — (Курт был очень высокий и худой, за что и получил это прозвище.) — Знаешь, что может быть за такие слова?
— А что я сказал? Я, наоборот, с большим уважением…
— Ладно, хватит. Мне некогда слушать твою болтовню. У нас там праздничный ужин.
— В честь кого же? Уж не в честь тебя ли? А что? Ты Адольф и он, — Штольман многозначительно поднял палец вверх, — Адольф. Так что…
— Интересно, все сапожники такие трепачи или только один ты?
— Чу-удак! Ты не видел настоящих, первоклассных трепачей. Вот те…
— Неужели еще посильнее, чем ты?
— У-у-у! Куда мне до них.
— Кто же этот человек, который сумел даже тебя обскакать во вранье?
Штольман посмотрел по сторонам, потом, склонившись к уху друга, шепнул:
— Геббельс.
Бруннер чуть не подавился смехом. У него даже слезы выступили на глазах.
— А он, бедняга, при чем здесь?
— Эх ты, темнота! Сидишь в этой дыре и ничего не знаешь. Окажись ты сейчас в Германии, там бы тебе прочистили мозги. Там бы даже ты понял, что к чему. Я же читал газеты и слушал радио. Сам, своими ушами слушал доктора Геббельса. По его словам выходит, что мы еще в октябре взяли Москву. Что войне скоро конец, что скоро каждый немец получит много русской земли, много русских работников. В общем, русские будут трудиться на нас, а мы — жить и веселиться.
Бруннер посмотрел на часы.
— Я с тобой заговорился, а меня там, наверное, уже ищут. Ты не знаешь, где Шульц? Он, говорят, завтра едет домой. Это правда?
— Да. У него случилось большое несчастье. Скоропостижно умерла мать. Остались две маленькие сестренки. Надо их пристроить как-то. А зачем он тебе?
— Хочу передать с ним письмо сестре. Где он сейчас?
— Он спит на верхних нарах. Давай я передам.
Бруннер достал из кармана письмо и вручил его Курту. Когда Адольф Бруннер вышел из барака на крыльцо, на него сразу же налетела вьюга. Она с силой ударила в грудь, лицо, заставила втянуть голову в поднятый воротник шинели и прикрыть рукавом глаза.
— Фу-у, ч-черт! Еще сильнее разыгралась эта проклятая буря, — недовольно проворчал Бруннер.
— Да, у нас в Германии такой страсти не бывает, — сказал часовой. Он стоял на крыльце и, прижимаясь к дощатой стене, пытался хоть немного укрыться от метели. Часовой с ног до головы был покрыт густым слоем снега: вывернутая и натянутая на самые уши пилотка, шинель, автомат и огромные соломенные ботфорты, надетые прямо на сапоги.
— Ты, наверное, из новеньких? — спросил Бруннер.
— Да, из новых. Скажи, тут всегда так метет?