Мизенбах не очень-то верил в такие затеи, но сейчас, когда наступление застопорилось, когда его штаб почти ничего не знает о русских, не следовало отказываться и от этого.
— Не верю я этим русским… Достаточно ему перейти линию фронта, как он тут же забудет о вашем задании.
— Нет, не забудет. Не сможет забыть. Он у нас на веревочке.
— М-да… Ну что же, давайте попробуем.
— Хорошо. Утром я доложу вам план этой операции.
К вечеру настроение фон Мизенбаха немного улучшилось: фельдмаршал Клюге сообщил, что направляет в его распоряжение отдельный пехотный полк, переброшенный на советско-германский фронт из Дрездена.
На следующий день утром, позавтракав, Мизенбах вызвал Вебера. Когда тот показался в дверях, генерал распорядился:
— Ко мне никого не пускать. Я буду работать.
— Слушаюсь, мой генерал.
Вебер вышел. Мизенбах извлек из сейфа карту, развернул ее на большом письменном столе.
Три дня назад он был вызван на совещание высшего командного состава группы армий «Центр». Мизенбах ехал на это совещание с тревогой в сердце. Он хорошо знал, что после провала октябрьского наступления на Москву в штабе группы армий обсуждался вопрос, что делать дальше: переходить к обороне или продолжать наступление? Анализируя положение, которое сложилось к этому времени на советско-германском фронте, некоторые генералы высказывались за переход немецких войск под Москвой к обороне до весны тысяча девятьсот сорок второго года.
Мизенбах считал, что так могут рассуждать люди, ничего не понимающие ни в стратегии, ни в политике.
Переход к обороне на подступах к советской столице, до которой оставалось всего несколько десятков километров, по его мнению, означал бы признание провала «молниеносной войны» и подрыв политического престижа Германии.
К счастью, точка зрения оборонцев не разделялась и фюрером. Об этом на совещании ясно заявил фельдмаршал фон Бок. Он сообщил собравшимся, что сейчас Гитлер за решительное наступление на Москву, и коротко, в общих чертах, изложил план второго генерального наступления на русскую столицу.
И вот теперь он, Мизенбах, хотел замысел высшего командования нанести на свою карту и посмотреть, как это будет получаться. Генерал должен был планировать действия только своих корпусов и не думать за штаб группы армий «Центр». Но он не мог иначе. Привычка анализировать общую обстановку на советско-германском фронте, планировать наступательные операции осталась у него с того времени, когда он под руководством генерал-полковника фон Паулюса трудился над разработкой плана «Барбаросса».
8
Закончив работу, Мизенбах отложил в сторону большой карандаш и еще раз посмотрел на карту, на то место, где вокруг Москвы сходились огромные &шше стрелы…
В комнату без стука вошел полковник Мизенбах.
Не отрываясь от карты, генерал сердито спросил:
— В чем дело, Вебер? Я же просил…
— Это я, отец. Но, если ты занят…
Мизенбах повернул голову к двери и посмотрел на вошедшего сквозь квадратные толстые стекла пенсне.
— А-а-а, Макс! Входи, — сказал генерал и из-за стола шагнул навстречу сыну, взял его за плечи. — Ну, здравствуй, полковник. Ты не забыл, что завтра твой день рождения?
— Нет, отец, я помню об этом, — не очень весело ответил полковник.
— Завтра мы эту дату отпразднуем как положено. Не забудь. Ровно в двадцать ноль-ноль быть у меня.
— Хорошо, не забуду.
— Тридцать восемь лет! А кажется, совсем недавно я носил тебя на руках. Бежит, бежит время, Макс.
— Да, это верно, — ответил полковник и стал со стороны рассматривать карту. Мизенбах перехватил взгляд сына.
— Тебе говорит о чем-нибудь эта карта?
— Новый план генерального наступления?