Молодая женщина внимательно выслушала все до конца.
— Могу добавить кое-что от себя лично к наблюдениям Веннара,— сказала она.— Я убеждена, что Анна любила Эспинака. Она, конечно, не из тех, кто доверит подобную вещь подруге с двухнедельным стажем. Но где-то глубоко под ее бесчувственностью, ее ледяной холодностью что-то начинает дрожать, когда речь заходит о майоре. Такие вещи невозможно скрыть от женщины.
Что касается Капеля, то у него с нею была связь. Сегодня я каталась с ним верхом. На одной пустынной полянке, затягивая у моей лошади подпругу, он внезапно покраснел, что-то залепетал и вдруг предложил мне все, что только мужчина может предложить женщине, — свою жизнь и все такое прочее. По крайней мере, так мне удалось понять. И это спустя всего двое суток после того, как он прождал в Меце Анну и так рассвирепел, что даже забыл позавтракать. Забавно, но придает мне уверенность.
Должна признаться, месье муж, что я была с ним немного кокетлива. О! Ровно столько, сколько нужно, чтобы пощадить ваш супружеский эгоизм и соблюсти ваши внебрачные интересы. Самым трудным для меня было не расхохотаться.
Я пожурила его за то, что он специализируется на похищении командирских жен. Он смешался совсем как мальчишка, решив, что Анна, наверное, поделилась со мной, отпустил подпругу, отчего седло съехало на землю по одну сторону, а я — по другую, прямо в его объятья. Последовала короткая борьба, где один противник был на грани нервного срыва, а другой вовсю упирался ладонями, закончившаяся его поражением по очкам и благоразумным примирением. Тут он мне поклялся, что Анна никогда не была для него чем-то большим в жизни. Клятва галантного мальчика, который отличается от галантного мужчины тем, что лжет гораздо хуже.
— Так, ясно,— сказал Ардан.
— А вот что касается вашей особы… как вы ее называете… ну… чихните еще раз… Чежедиа… Каково, действительно, ее участие во всей этой истории?
Ардан в задумчивости присел к секретеру и набросал два письма. Женевьеве он дал прочесть лишь второе.
Но Ардану было суждено прочесть это письмо, когда оно потеряло свое значение, он получил его уже по возвращении из Парижа, куда его 7 июля полковник Урсо срочно вызвал телеграммой.
Он назначил Ардану встречу в заднем помещении антикварного магазина: никто никогда не видел, как он входил или выходил оттуда, поскольку он никогда не пользовался парадной дверью. Там у полковника был скромный, не заставленный мебелью светлый кабинет, куда могли прийти человек десять секретных агентов — его личная команда, которая специализировалась на особо важных и деликатных делах, требующих не только ума и отваги, но и полной самоотверженности и безграничной преданности государственным интересам. Эспинак являлся шефом этой элитарной группы до того, как, проработав успешно несколько лет за границей и утомившись, он был вынужден заняться «сидячей» официальной службой в кабинете, не окутанном тайной. На его место был назначен Ардан. Веннар являлся одним из его помощников.
Полковник поднялся навстречу молодому человеку, который для него был больше чем «любимчик», гораздо больше чем племянник в традиционном понимании Сен-Сирской школы, то есть сын одного из товарищей по выпуску. Шеф Службы разведки всегда был слишком занят, чтобы найти время для женитьбы, и нерастраченное чувство суровой, но глубокой привязанности он перенес на этого молодого человека, своего подчиненного.
— Что нового у вас, старина?
— Ничего, господин полковник. А у вас?
Ардана поразила непривычная серьезность шефа, который раз и навсегда ввел за правило на службе юмор и относился к делу, которому был глубоко предан душой и телом, как к своего рода азартной игре, просто развлечению.
— У нас… масса обстоятельств, которые торопят меня покончить с вашей чертовой историей.
— Но, господин полковник, как же можно ускорить это дело?
— До настоящего момента речь шла о том, чтобы в мирное время из тысячи шпионов схватить одного, который внедрился опаснее других, а также отомстить за Эспинака. Ваш шпион, похоже, ушел на дно, напуганный или нейтрализованный сетью, которая наброшена на него. Разумеется, и бесконечно держать в тюрьме этого беднягу Брюшо тоже нельзя. Но теперь все изменилось. Быть может, завтра уже начнется война.
Ардан переборол любопытство и сделал бесстрастное лицо.
— Да,— продолжил шеф.— Нацистский, так называемый австрийский легион сосредоточивается в Баварии и пойдет явно не на подавление австрийских мятежников. Польша призывает пять возрастов, под предлогом больших маневров, в пику Петрограду. Снова все зависит от позиции Англии… а тогда…
— Это безнадежно?
— Скажем, очень серьезно. Во всяком случае, нужно скорее удалить шпиона с линии Мажино. И я нуждаюсь в вас для выполнения через десять дней задачи совсем другого размаха.
Ардана охватило нетерпение.
— Но, господин полковник, ничего большего я не могу сделать.
— Можешь,— оборвал его шеф.
Перейдя с ним вдруг на ты, что бывало лишь в редких случаях, он продолжил с подкупающей убежденностью в голосе:
— Ты все еще думаешь, что я рассуждаю, как кабинетный теоретик? Ведь я очень хорошо почувствовал, что мои высказывания и шутки тебя нервируют. Но ты же знаешь мою манеру, и мне в моем возрасте уже поздно меняться. Впрочем, ты себя в обиду не дашь.
Все, что ты делал до сих пор, было хорошо, очень хорошо, просто великолепно, потому что ты не торопился. Однако, если ты не возьмешь шпиона через десять дней, будет скверно. Ты скажешь, что это нелепость, идиотизм назначать срок в подобном деле. Нет, это настоятельная необходимость, и такой срок ограничивает нас в выборе средств.
— Но я и так их не имею, господин полковник. Моя инициатива ограниченна, а у противника она полнейшая. Ведь это он действует, а я иду по следу. Все зависит от того, что сделает или не сделает он. Мне остается только ждать. Я не могу предугадать его реакцию.
— Тогда спровоцируй ее. Это как раз то, что ты сделал, дав ему в руки документы, которые он попытается переправить в Германию. Неплохо было придумано, ты сделал все, чтобы выполнить поставленную мною задачу.
Но теперь я ставлю тебе новое условие: десять дней, чтобы добиться успеха. Я убежден, что ты сам отыщешь те ниточки, за которые можно будет подергать твоего подопечного. Десять дней. Нужно будет подтолкнуть его к вынужденным, решительным, грубым поступкам, довести его буквально до грани — жизнь или смерть, вынудить его на отчаянную попытку спасти свою миссию.