— Они были евреями.
— Кто был евреями?
— Те люди, на которых он напал.
— Иммануэль напал на евреев?
— Это были сионисты. Типичные ортодоксы, в черных шляпах и с пейсами. Как израильские поселенцы.
— Израильские поселенцы в Оксфорде?
— Я сказала «как».
— И он полез с ними драться? Почему?
— Да так, ничего особенного. Он обвинил их в краже чужой земли…
Она сделала паузу.
— И все.
— И все? Это все, что он сказал? Иммануэль, ты все это сказал?
Иммануэль поднял взгляд от журнала. Он напомнил Финклеру покойную жену — та же самая вызывающе насмешливая гримаса при обращении к собеседнику, которого ты знаешь как облупленного.
— Да, это все, что я сказал. И разве я не прав? Ты сам много раз говорил то же самое.
— Но я говорил это не прямо в глаза людям, Иммануэль. Одно дело выступать с заявлениями, чтобы привлечь внимание общественности, и совсем другое — затевать уличную потасовку.
— Видишь ли, папа, я не философ. Я не изрекаю общественно-политические истины. Я просто сказал им все, что думаю об их маленькой дерьмовой стране, и назвал расистом одного из них, когда он ко мне подошел.
— Расистом? И что он ответил?
— Ничего. Я говорил в широком смысле, обо всей стране, а не лично о нем.
— Он был израильтянином?
— Почем я знаю? Он был в черной шляпе. Он представлял другую сторону в дискуссии.
— И это делает его расистом?
— А как бы ты это назвал?
— Я бы подыскал другие термины.
— Я бы тоже стал подыскивать, если бы у нас была игра в слова.
— И что случилось потом?
— Потом я сбил с него шляпу.
— Ты сбил с еврея шляпу?!
— Ну да. И что в этом такого?
— Черт возьми, это ужасно! Никогда не делай этого, в особенности с евреями.
— Почему это «в особенности»? Мы что, охраняемый вид, занесенный в Красную книгу? Эти люди бульдозерами сносят палестинские деревни. Сбитая шляпа по сравнению с этим — ничто.