Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Молодое Московское государство, казалось, только и ждало того, чтобы после сурового отпора ордынским полчищам в 1472 году гордо заявить о своей силе. Словно большой магнит, стало оно притягивать к себе лежащие окрест земли. В конце того же 1472 года встала под его руку пермская земля, на следующий год лишилось последних остатков вольности Ярославское княжество, ещё через год московский князь купил у своих дальних родичей остававшуюся в их руках половину Ростова, и некогда славное княжество тоже отошло к Москве.

Приобретя почти всю Северо-Восточную Русь, Иван III сделал следующий решительный шаг: полностью прекратил выплату дани правителям Большой Орды. Время для такого шага было выбрано как нельзя кстати — хан Ахмат затеял войну с Крымской ордою, и сил, чтобы отстоять свои права, у него тогда не оказалось. А рука Москвы протянулась дальше, на север, к богатой новгородской земле, которая по своим размерам намного превышала Московское княжество. Господин Великий Новгород — глава всей северной Руси — раздирался междоусобной борьбой, его вольность была кажущейся, ибо заправляла всем там на деле боярская верхушка. А она не желала строгой власти московского князя и, соблазняясь лёгкими посулами польского короля, хотела отторгнуться от Москвы. Тогда Иван III двинулся со своими ратями к Новгороду и в начале 1478 года покорил его.

На очереди была псковская земля. С нею дело следовало вести по-другому. Псковичи, стиснутые между Литвою и Ливонским орденом, нуждались в московской защите и признавали над собой власть великого князя, хотя и сохраняли вольность. Сила по отношению к ним не годилась, да Иван III и не думал её применять. Он расширил власть своих наместников в Пскове и стал постепенно наступать на псковские вольности. Они, как перезревший плод, должны были вскоре пасть сами собой.

Однако стремительный переход Москвы от задиристого отрочества в уверенную мужественность обеспокоил её соседей — Великое польско-литовское княжество и Ливонию. Не хотела мириться с независимостью Московского государства и Большая Орда. У внешних врагов оказалась сильная поддержка со стороны внутренних. Многочисленные удельные князья, потомки Рюриковичей, считали себя по тогдашним канонам ровней московского князя. Его взлёт вызывал мстительную зависть тех, кто ещё сохранял, но опасался в скором времени потерять свою самостоятельность.

Против Москвы собиралась большая и грозная сила...

Лето 1478 года выдалось жаркое, словно в награду за прошлогоднюю холодину. Тогда, по свидетельству летописцев, 31 мая «мороз вельми был, что лужи помёрзли, всяк овоч побило огородный и садовый и всё обилие». Только вышла нынешняя награда без отрады: люди задыхались от сухого, недвижного воздуха, зелень поседела от пыли, пересохли речушки, скот мучился от жажды. Подошли первоапостольские праздники[19], «Пётр и Павел жару прибавил» — так говорилось в народе, и Москва наглухо окуталась тяжким зноем.

На этот день было назначено странное и доселе не виданное торжество: казнение вечевого колокола из Новгорода. Многопудовую махину почти три месяца тянули полсотни лошадей, купленных для этого случая в немецкой земле. Половина из них пала по дороге, не выдержав тягот, непролазной грязи и многочисленных слепней. В иное время такой груз повезли бы зимой по застывшим рекам, но великий князь не решился оставить колокол в Новгороде: символ вольности мог оказаться сильнее крестоцеловальных грамот, выданных на верность Москве, и вдохновить новгородцев на новую смуту. И без того уже сложились разные небылицы. Говорили, что с тех пор, как колокол сбросили со звонницы, на нём проступает по утрам кровавая испарина — это-де взывает кровь одного горожанина, некогда павшего за новгородскую вольницу и похороненного в яме, где отливался колокол. А ещё говорили, что по пути к Москве, на Валдае, рассыпался не выдержавший унижения вечевик на мелкие колокольцы, и даже показывали — вот они.

Но небылицы оставались небылицами. Московский государь Иван III Васильевич, сидя в своих новых хоромах, то и дело поглядывал в окошко, откуда был виден установленный на деревянном помосте вечевик. Сегодня по его приказу колокол должны лишить языка, побить батогами, предать анафеме и отправить на Неглинную, в пушечную избу на переплавку — символ нужно растоптать символически.

Иван Васильевич расправил бороду, густо припорошённую сединой — как-никак тридцать восемь годков исполнилось, — и задумался. Мало кто ожидал от него такой решительности в действиях с Новгородом. Даже великая княгиня София просила бросить новгородскую затею, а направить всю силу на борьбу с Ордою. Не понять было этим доброхотам, что двигало им не только стремление приобрести новые земли, но и другое, не менее важное. Для всех, недовольных властью московского князя, новгородская вольница что костёр для ночной мошки. Летит она на него и погибает, зане искушается только светом, не ведая сущности. Сущность же одна: здесь, в Москве, князь правит со боярами, а там под прикрытием веча — одни новгородские бояре. Наймут они крикунов для своего дела, вот вече и порешило, как им надо. Не хватило оральных глоток, драчунов подговорят, и опять по-ихнему выходит. Но кричат: народ правит! И верят мошки в это справедливое царство и не хотят подчиняться власти, а это для государства и есть самое страшное. Нельзя такую крамолу под боком иметь. Нужна крепкая власть, но кроме того нужна и крепкая вера в эту власть, в то, что она единственно справедливая и необходимая...

Покончив с внутренними раздорами, можно приниматься и за главное дело: полностью освободить Русь от владычества Орды. Тут нужно действовать расчётливо и хитро.

События 1472 года показали, какую опасность для Москвы представлял союз хана Ахмата с королём Казимиром. Ослабить или вовсе расстроить этот союз мог крымский хан Менгли-Гирей — давний недруг Ахмата и «господин» польского короля, которому тот был вынужден платить дань за сохранение относительного спокойствия на южных границах. С 1473 года к Менгли-Гирею потекли богатые дары из Москвы. Вскоре «любовь и братство» между двумя государями укрепились до такой степени, что Москва вместе с очередным богатым подношением послала Менгли-Гирею докончальный ярлык, где польский король объявлялся «вопчим врагом». Хитрый хан, предпочитавший доить двух кобылиц, тянул с подписанием этого ярлыка, пока новые события не изменили обстановку в Крыму.

В 1475 году под Кафу приплыла великая турецкая армада, и город сдался на милость султана. Мухаммед II, установив свою власть над генуэзской колонией, решил не вмешиваться в исконную грызню крымских ханов и ограничился лишь изъявлением их покорности. Но Ахмат, у которого сложились дружеские отношения с султаном, был более решительным. Выждав, когда Менгли-Гирей распустил своих людей для грабежа окрестных земель, он послал войско в Крым и согнал беспечного хана с престола. Правителем Крымского ханства стал племянник Ахмата Джанибек, а Менгли-Гирея заточили в крепость, сооружённую в Кафе искусными генуэзскими мастерами.

Смена власти затруднила, но не изменила политики Москвы. Она продолжала засылать своих послов с богатыми дарами новому хану, не забывая при этом и изгнанника. Иван Васильевич не спешил расставаться с лишним королём в игре, ибо масти в Крыму менялись быстро и любая из них могла стать козырной. Только что пришла весть о том, что из Крыма идёт очередное посольство во главе с Яфаром Бердеем. Цель его была неизвестной, хотя, судя по опыту, ни за чем иным, кроме выклянчивания денег и подарков, крымские послы не ходили. Но, может быть, хан наконец решился на долгожданный договор? Скверно всё-таки, что приходится гадать.

Великий князь недовольно посмотрел на худощавого остроносого человека, принёсшего известие о посольстве. Тот спокойно выдержал взгляд, не показывая робости, — судя по всему, в таком положении ему приходилось оказываться не раз. Так оно и было. Иван Васильевич запомнил смышлёного чернеца, отличившегося в прошлый приход Ахмата, и определил его в государев сыск, а глава сыска князь Хованский сразу стал хитрить: как случится тёмное дело, не сам шёл, а посылал кого-нибудь из великокняжеских любимчиков.

   — Опять, Матвейка, тебе за князя отдуваться, — сказал Иван Васильевич. — Как о посольстве вызнали?

   — Крымский купец Хозя Кокос сказал.

   — Почто ж подробно не выспросили?

   — Спрашивали, говорит, боле ничего не знаю, а у самого глаза бегают. Эти купцы такие пройды, сразу весь товар не выкладывают, ждут кого побогаче. Зато трезвонить горазды.

   — Хочешь сказать, что мне к нему на выведку надо ехать? — Матвей промолчал, только пожал плечами. — В иной час и съездил бы, а ныне недосуг, ныне у нас звоны иные. Ладно, иди покуда и скажи Хованскому, чтобы завтра про крымское посольство мне самолично доложил.

В это время из дальних покоев, как бы подтверждая слова великого князя о звонах, послышались громкие удары в медные тарели, и вскоре обтянутый в чёрный бархат слуга громогласно объявил, коверкая русские слови на иноземный лад, о том, что царевна царьградская и великая княгиня московская пожаловать изволили. В покои великого князя торжественно вступила статная женщина, она нагнулась под притолокой — двери в московских теремах делались по обыкновению низкими, — и только это помешало её величественному входу. Шесть лет уже была она женой московского государя, но расставаться с титулом царевны несуществующего Царьграда никак не хотела, почитая его выше своего теперешнего положения. Однако в Москве, которая считала себя восприемницей Византии, на это не обижались. Московских обывателей беспокоило другое: долгий брак Софии был до сих пор бесплоден, а этого недостатка не могли восполнить ни дородство московской государыни, ни её родовитость, ни похвальное стремление воспринять обычаи своей новой родины. Она, например, быстро отказалась от диковинных чужеземных платьев со срамными вырезами у шеи и длинными многоаршинными хвостами, носить которые должны были особые отроки. Она выучилась русской речи и письму, поклонам и молитвам, строго блюла все православные каноны, но лишь с унылостью московского двора никак не могла смириться. София убеждала своего супруга, что он, государь богатой и обширной земли, должен иметь двор, не уступающий тем, которые ей приходилось видеть на Западе. В конце концов Иван Васильевич внял её советам. Замелькали чужеземные лица, из Италии были выписаны строители — муроли, затеялась перестройка великокняжеских хором, в Кремле закладывались новые храмы, появилась златокузнецы, портняжки, шились новые одеяния. Каждый, даже будничный выход великого князя и его жены обставлялся теперь пышно и знатно, словно в великие церковные праздники. Сурово хмурился митрополит, хлопали от удивления глазами московские бояре, осуждая в своём кругу нововведения и ломку старинных обычаев. Большинство из них не видело в насаждаемой пышности ничего иного, кроме неуёмной гордыни «греческой пришлицы», и виноватило великого князя за потакание этой гордыне.

Но дела Софии не ограничивались обустройством великокняжеского быта. Не в пример прежним великим княгиням она принимала участие в решении многих державных вопросов, и случалось, что её дельные советы принимались Иваном Васильевичем в ущерб боярскому приговору. И случалось также, что иные дела стали решаться вовсе без боярского участия, вот тогда и пополз слух, что великий князь с Софией у постели — сам третей государством правит. В действительности же роль Софии была куда как скромнее. Иван III по своему обыкновению тихо и без огласки возводил основы дальновидных свершений, определял хитроумные ходы своей политики, но, когда задуманное становилось очевидным, появлялась София. Её деятельность была сродни петушиному крику, объявлявшему о начале утра. Но те, для которых и впрямь — не будь петуха, и утро не настанет, считали её первопричиной перемен, происходящих на московском дворе, виновницей всех зол.

София Фоминишна поклонилась низким поясным поклоном. Иван Васильевич поспешил ей навстречу и шутливо сказал:

   — К мужу идёшь и на весь Кремль об том трезвонишь, нешто это дело?

   — Не к мужу, но к великому князю, — строго ответила София. Говорила она певуче, и это отчасти скрадывало неправильность её речи. — Ты всё, государь, на этот противный колокол смотришь, а ныне назначен день приёма людей от польского круля.

   — Да ну? — притворно удивился великий князь. — А я и запамятовал.

   — Не шути, Иоанн! — Голос Софии был по-прежнему строг. — Казимир — великий христианский король, тебе бы с ним дружбу наладить супротив басурман, а ты всё норовишь его руку оттолкнуть.

   — Не дружняя эта рука, — покачал тот головой, — зане ещё вчера новгородцев на меня поднимала. Пусть Казимир хоть трижды христианец, а коли под наши отчины подыскивается, то нет к нему дружбы.

София горячо заговорила, что уния с Казимиром откроет для Москвы дорогу к западным державам, найдёт поддержку со стороны Папы Римского, поможет в борьбе против татарских орд и турецкого султана. Лицо её раскраснелось, речь потеряла плавность, слов ей иногда не хватало, и София гневно хмурилась на невольные остановки.

Иван Васильевич с улыбкой глядел на свою жену. «Ай да княгинюшка, — думал он, — сколь в ней пылу для дела державного. Только меня им не воспылишь. С Ордой, дай Бог, сами управимся, до турского царя нам далече, пусть Папа Римский в другом месте себе подручников ищет, а круль польский... Оно, конешно, хорошо бы с ним унию сладить, да не об том его посольских людей речь будет. Ведомо мне, что станут они просить именем Казимира за осуженных мною новгородских отступников. А мне нет никакого резона сей просьбе внимать и решение своё иначить. Не его ли королевским именем писались и ходили промеж новгородцев прелестные письма? Не его ли, польского круля, забрасывали щедрыми дарами осуженные мною отступники? Разве принято между добрыми государями так: если что плохо лежит у соседа, то руку к этому добру тянуть? Не будет от меня его посольским людям доброго слова, пусть поглядят, как мы над новгородским вечевиком суд учредим, да и едут восвояси».

[19] Первоапостольские праздники — 29 июня (все даты даны по старому стилю).