Правитель Аляски: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Всё здесь — и непривычный обряд богослужения, и холодная роскошь отделки храма, и более всего вид равнодушной к проповеди паствы — было глубоко чуждо ему.

Баранов хотел уже повернуться и выйти вон, как в наступившей тишине вдруг зазвучала негромкая мелодия органа. И только теперь он понял, что Бог всё же присутствует в этом храме, наконец снизошёл сюда — в этой дивно прекрасной музыке. Он приближался неторопливо, словно тихо ступал по ночной росистой траве в Гефсиманском саду, думая свою тяжкую думу. Вот уже глухой тревогой вздохнули трубы органа, что-то грозное и беспощадное запело в них, предвещая беду. Рокот труб усиливался, рождая священный трепет. Бесконечной скорбью полнилось сердце. И опять всё стихает, успокаивается, разливается нежнейшими трелями: тревоги и беды миновали — там, за порогом земного бытия, ждёт блаженство...

Баранов благоговейно слушал, пока не замерли последние аккорды. Украдкой смахнул набежавшую слезу. Тронул Подушкина за руку.

   — Идём, Яков Аникеевич.

Пока они отыскали наёмный экипаж, служба закончилась, прихожане стали покидать собор. Подушкин хотел уже дать кучеру сигнал трогаться, но Баранов сказал:

   — Погоди, не спеши.

Сидя в карете, он внимательно наблюдал, как резво подбегают с раскрытыми зонтиками к своим хозяевам одетые в ливреи темнокожие слуги, как счастливо улыбаются друг другу расходящиеся по экипажам супружеские пары, как, усадив в кареты господ, слуги ловко размещаются на запятках. Поехали... Сколько же лет потребовалось голландцам, чтобы довести этих жителей Явы до их нынешнего положения?

   — Давай обратно, к трактиру, — скомандовал Баранов.

Когда экипаж тронулся, он вдруг беззвучно рассмеялся, горько, невесело. И, заметив вопросительный взгляд Подушкина, негромко сказал:

   — Знаешь, о чём подумал я, Яков Аникеевич: а что бы делали эти храбрые голландцы, ежели б встретился им здесь, на Яве, такой примерно народ, как ситхинские колоши? Неужто и колошей сумели бы до такого состояния довести?

   — Никогда! — убеждённо сказал Подушкин. — Сами знаете, Александр Андреевич, для колошей смерть — почётнее всякой неволи, тем паче рабства. — Догадываясь, о чём думает сейчас Баранов, Подушкин, добавил: — Видно, судьба нас наказала, что на пути компании такой непреклонный народ поперёк дороги встал.

Подушкин угадал. Рассказ Якова Аникеевича, успевшего за эти дни вместе с офицерами «Кутузова» побывать на нескольких приёмах, о том, какие глубокие корни пустило рабство в батавском обществе, как и сцена, которую наблюдал Баранов на площади после окончания службы, пробудили в нём воспоминания о тех временах, когда, обосновавшись на Ситхе, они начали строить крепость и как не просто было устанавливать ему добрососедские отношения с племенами, заселившими Ситху и соседние с ней острова. Уже сама внешность колошей говорила о многом: каменно непроницаемые лица с хищными орлиными носами, мощные мускулистые торсы, твёрдый, дерзкий взгляд — во всём их облике выражались бесстрашие, гордость, сознание силы. Их тоены были несговорчивы: отказались, несмотря на обильные подарки и щедрые посулы, уступить лучшее место на острове — на высоком камне-кекуре.

...Скоро Пасха, думал Баранов под мерный стук колёс экипажа. И в тот, памятный ему, первый год на Ситхе за неустанными делами по оборудованию крепости не забыли они отметить святой христианский праздник крестным ходом, послали толмачку в селение колошей пригласить приезжих тоенов на церемонию освящения крепости. Чем же ответили им на эту любезность и знак добрососедского благорасположения? Ограбили мирную толмачку и, избитую, послали сказать, что не их это праздник и не придут. Медведников советовал: надо простить их неразумие. Но простить, когда тебя дерзко оскорбляют, значило бы проявить слабость. Им того и надо: увидят, что слаб, окончательно считаться с тобой перестанут. Нет, решил он тогда, настало время показать зубы.

Может, и не очень грозно выглядел его небольшой отряд из двадцати людей, с двумя лёгкими пушками, когда, переправившись на байдаре, смело вступили они в селение колошей и неожиданно встретили там несколько сот вооружённых воинов. Немудрено было дрогнуть в таком окружении, но, минуя столбы с вырезанными на них головами туземных богов, они с зажжёнными для выстрелов фитилями шли вперёд, прямо к жилищу оскорбившего их тоена, и стоило тоенской охране обозначить отпор, как фитили были поднесены к зарядам, и прозвучали выстрелы, разогнавшие храбрецов прочь. Вот тогда, увидев неустрашимость русских, ситхинцы сразу зауважали их, повели угощать, завели разговор о мире и дружбе, стали дарить подарки, и, слава Господу, обошлось без крови, лишь немного попугали диких пальбой.

В то время почти не было у колошей ни своих ружей, ни пушек, и он с тревогой наблюдал, как с подошедших весной торговых судов бостонцев у него на глазах выменивают туземцам и порох, и свинец, и ружья, и мушкеты, даже пушку четырёхфунтового калибра. Пристав к одному из американских кораблей, он спросил капитана: «Против нас диких вооружаете?»

Тот нагловато ответил: «Торговля есть торговля». Недаром шевельнулось тяжкое предчувствие: добром это не кончится, быть здесь большой крови. Недаром так настойчиво предупреждал Василия Медведидникова, которого оставлял вместо себя, покидая Ситху весной восьмисотого года, охранять всемерно мир с колошами, не раздражать их и не оскорблять, ничего не брать без платы, награждать союзных с русскими тоенов подарками, соблюдать предельную деликатность. Нет же, Медведников и его люди нарушили эти предписания. Неосторожность была оплачена слишком дорогой ценой...

Остров Ситха,

17 июня 1802 года

День был ветреным, и Тараканов не без труда смог найти недалеко от скал, вокруг которых бесновался прибой, тихую бухту, где можно было безопасно пристать на байдарке. Он спрыгнул в воду, затащил лодку повыше к тальниковым кустам, куда не достигали набегавшие с пролива волны, и, взяв винтовку, пошёл меж кустов, поднимаясь склоном горы, по направлению к атакуемым прибоем скалам. Здесь, на западной стороне острова, нередко можно было встретить сивучей, любивших отдыхать на голых каменных уступах. Лучшего места для охоты не придумаешь.

После недолгих поисков он отыскал небольшую площадку у края леса, меж поваленных стволов елей, откуда открывался отличный вид на торчащие из воды утёсы. Солнце светило из-за его спины, не мешая прицелу.

Лучше всего, как уже знал Тараканов, караулить зверей на самом большом утёсе. Один край его был пологим, что помогало сивучам взбираться наверх, а на плоской вершине могло уместиться три-четыре морских льва. Если стрелять наверняка, то они не успеют плюхнуться в воду, так и останутся лежать на утёсе, и снять оттуда одну-две туши не составит особых трудов.

Тараканов присел на покрытый мхом древесный ствол, ружьё положил на другой, служивший естественной опорой для стрельбы. Он любил эти минуты спокойного ожидания, когда можно слушать приглушённый расстоянием рёв прибоя, шум леса над головой, резкие крики парящих над волнами чаек.

Удивительная для здешних мест погода установилась в последние три-четыре дня. Вдруг прекратились надоевшие всем дожди, ветер разогнал тучи, от восхода до заката сияло ослепительное солнце. Небольшой гарнизон Михайловской крепости наслаждался снизошедшей с неба благодатью. Часть людей разбрелась кто куда: несколько женщин отправились в лес на сбор ягод, двое пошли к реке, чтобы взять на запоре улов рыбы, а четверо заядлых охотников отправились за сивучами. Тараканов оставил своих товарищей в полуверсте отсюда, ближе к крепости, а сам поплыл дальше, к этим скалам, где ранее ему уже сопутствовала удача.

Вот уж год миновал, как поселились они с Калахиной в крепости на Ситхе, и пока всё складывалось неплохо. Никто не придирался здесь к ней; напротив, местные промышленники относились с добротой и вниманием, и Тараканову не раз приходилось слышать краем уха мнение, что медновские девки, что ни говори, всё же виднее и симпатичнее алеуток. В крепости жило и несколько взятых промышленниками в жёны колошенок, и все они — русские, алеутки, колошенки — неплохо находили общий язык друг с другом.

К поселению частенько подходили их соседи — тоен Скаутлелт со своими людьми, предлагали меха для мены. Но вот уж несколько месяцев, как запас товаров, представлявших интерес для колошей, был исчерпан, и торговлю пришлось прекратить. Медведников ожидал, что летом, как было обещано Барановым и Кусковым, с Кадьяка придёт корабль со всем, что им потребно для дальнейшей жизни.

Пока же общими трудами поселение разрасталось. Соорудили баню, склад, на берегу залива почти завершили постройку небольшого судна.

И всё же последние дни Тараканова не покидала смутная, безотчётная тревога. Так бывает, когда и при ясном небе, лишь по изменившемуся давлению воздуха, чувствуешь приближение грозы. Что-то вызывающее, дерзкое появилось в поведении приходивших к крепости колошей: они являлись без определённой цели, часами торчали под крепостными стенами, задирали людей, равнодушно реагировали на советы уходить подобру-поздорову, словно напрашивались на ссору. Когда же выведенный из терпения Медведников попробовал недавно применить силу, чтобы удалить восвояси непрошеного гостя, тот вдруг выхватил нож и, свирепо размахивая им, стал выкрикивать угрозы и оскорбления.

Хуже всего было то, что для столь вызывающего поведения у колошей имелись свои причины. Месяц назад двое промышленников привели с собой из леса колошенских девок и оставили в крепости. Говорили, что держат их по любви и согласию, но скоро выяснилось, что всё не так, любовь у них без взаимности, взяли силой, о чём туземные красотки не преминули пожаловаться Медведникову. Тот велел отпустить их, но поправить вред, причинённый отношениям с колошами, было уже невозможно.

Тревога Тараканова усугублялась ещё и тем, что Калахина была беременна, месяца через три ожидала ребёнка. Покидая в этот день крепость, он наказал ей никуда не отлучаться до его возвращения, сам же обещал вернуться к тому часу, когда солнце будет клониться к горам.

Наконец-то! Из своего укрытия Тараканов видел, как с гребня волны скатились два крупных зверя. Одного из них волна будто по заказу поднесла к краю утёса и бросила на него. Опершись на ласты, сивуч задержался на уступе, а затем, дождавшись следующей волны, легко переполз выше и спокойно улёгся на плоской вершине. Тот же номер успешно повторил и второй зверь, но стоило ему забраться наверх, как уже лежавший там крутанул мощным туловищем и сбросил сородича вниз. Эту игру Тараканову приходилось наблюдать и раньше. Он знал, что, поиграв минут десять, они должны успокоиться. Надо набраться чуть-чуть терпения и тогда уж меткими выстрелами положить на скале не одного, а сразу двух зверей.